Консерватория

На конкурс Антон подал заявку на своего лучшего магистранта Венедиктова и двух первокурсниц – Ковалевскую и Сторож. Лизаньку он объективно не успевал подготовить и решил, пусть не позорит фамилию дяди: жюри было сборное, в том числе москвичи, тут церемониться не будут. Скинув таким образом с себя временно балласт в виде Лизаньки, он вплотную занялся в последние предконкурсные недели программой своих участников. Сторож хотела петь Розину, Ковалевская – Сюзанну, но он уже дал арию Фигаро Венедиктову, поэтому решил с девочками попробовать собрать дуэт из «Лакме», который пришел ему на ум при первой встрече с ними. Музыка была эффектная, и потом, редко кто предлагал на конкурсе дуэты. Правда, та же светлая мысль пришла и Вовику. Вовик даже ангажировал у него Венедиктова для дуэта Папагено и Папагены. Антон не возражал, и даже счел нужным предупредить Вовика: - Это ведь простая партия. Вовик лишь обезоруживающе улыбнулся в ответ: - Зато на камерный будет сложная. Антон с инфантильным злорадством подумал, что хочет услышать, как Берберова споет другому, не Вовику: «Nun, bin ich dir ganz gegeben!» и другой ответит ей: «Nun, so sei mein liebes Weibchen!». Под конкурс выделили местный ДК с гордым именем «Клуб 1905 года», снаружи - особняк в стиле модерн, изнутри – сараюшку, не видевшую ремонта как будто с того самого пресловутого 1905 года. Да и сама организация была никакая – в конкурсе участвовали в один и тот же день и вокалисты, и инструменталисты. Эстрадников и вовсе запихали в один день с хореографами. Предчувствуя подставу, Антон в день конкурса приехал заранее, благодаря чему успел захватить для своих студентов полноценную гримерку – самые нерасторопные должны были довольствоваться вешалом и стулом в общем коридоре. Это, понятное дело, сразу создало толчею, потому что в шаге друг от друга распевались и разыгрывались студенты кулька и педа в количестве. В гримерку, помимо своих студентов, Антон по доброте душевной пустил знакомых – молодых преподавателей из их института, дуэт гитаристов «Матрешки». Название было стрёмное, а сами парни - прикольные. Миша Стасюк был классический рыжий, а Стас Михайлов – неизвестной окраски, поскольку вечно ходил с колорированной кислотными цветами шевелюрой. Такая радуга на голове не снилась даже Гай Тангу (Антон с недавних пор стал фолловить в инстаграме некоторых одиозных личностей, в том числе, корейского стилиста и вокалиста @guy_tang). Антон как-то полюбопытствовал у них, почему «Матрешки». Миша объяснил, что раньше они назывались «По матрешкам» - ну это такой прикол, цитата из фильма «Итальянцы в России», смотрел? Антон признался, что не смотрел. «Ну, вот и никто не смотрел, - расстроенно объяснил Миша. – А мы уже с матрешками как-то сроднились, вот и сохранили имя». Антон сказал им, что звучит довольно двусмысленно, ведь речь о куколках, которое вставляются друг в друга. - Да мы не геи, - сказал Стас, и запустил пятерню в свою кисло-розовую шевелюру. С этим Стасом вечно случались какие-нибудь курьезы. Об одном из них «матрешки» рассказывали сами. Дело было лет дцать назад, когда Стас еще не обрел своего творческого счастья с Мишей. Он был тогда относительно молодым музыкантом и выступал на разогреве у каких-нибудь крутых металлических групп. За это хозяин рок-бара «Подвал» решил поощрить его и предложил сделать в баре сольник. И даже набросал и повесил в сетях афишку его концерта. Ничего особенного там не было – фон с текстурой кирпичной стены, а поверх как будто мелком или гвоздем нацарапано – «Сольный концерт Стаса Михайлова, рок-бар «Подвал», день и время.   Поскольку по вечерам в «Подвале» и так собирались любители пивасика, хозяин рассудил, что Стас фоном никого не должен оскорбить. Каково же было его удивление, когда к назначенному часу зал постепенно стал заполняться тетками лет под 50 в бархатных и кружевных блузках, похожими на школьных училок. Скоро в тесном помещении не осталось свободных мест, так что даже завсегдатаи вынуждены были получить тем вечером от ворот поворот. - Стасян, это кто такие? – спросил хозяин, заглянув за кулисы в перерыве между продажей пиваса. – Подруги твоей мамы? У них тут, бл, педсовет назначен? - Я хэзэ, - сказал Стас, у него накануне лопнула струна, и теперь он пытался примериться к новой, которую достал с большим трудом - все утро потратил на беготню по филиалам «Сириуса», единственного приличного музыкального магазина в городе. Запаренный этими вопросами, он выкатился на сцену и стал играть свои постоянные композиции - нечто среднее между "Изгибом гитары желтой" и ревом бензопилы "Дружба". Публика, даром что непривычная, оказалась отзывчивой. Взрослые женщины быстро опьянели и даже пытались танцевать в тесных проходах между столиками. Позже выяснилась подоплека этой истории. Одна из этих дам увидела афишу в контакте и раструбила своим подругам, что в их городе состоится по дешевке камерный концерт Стаса Михайлова – они подумали на другого Михайлова, того, который с обнаженной левой грудью поет «Всё для тебя, рассветы и туманы»… Ржали потом всем подвалом. Но тетки попались культурные, Стаса простили, пива выпили в три раза больше, чем обычно продавалось здесь за вечер. Одна потом даже попыталась запихнуть купюру ему за пояс штанов. Стас не отказывался – он как раз копил тогда на новую гитару. С этой гитарой он теперь и выступал, за годы обогатившись не только новым инструментом, но и напарником Мишей. Антон поначалу «Матрешек» стремался, но как-то раз они вместе ездили на шефский концерт в село и в автобусе разговорились. Те оказались вполне нормальными ребятами. К тому же, Антон уже понял, что хороша не та музыка, которая хороша, а та, которая продается и покупается. Так что ему бы сейчас очень не помешал продюсер – когда-то он думал, эту роль возьмет на себя Глухов, который в Антона, казалось, всю душу вкладывал… Пока Антон не узнал, что его бывший учитель бухает по-черному и сам держится в институте и в театре только на старых, уже совсем старых, связях… Был еще, конечно, Газманов… но не тот Газманов, который с обнаженной левой грудью поет: «Мои мысли, мои скакуны» - а другой, Эдуард Леопольдович Газманов, из пединститута, который когда-то готовил Антона к поступлению на вокал. Расстались они не очень хорошо: Антон не стал поступать в пед, а ушел в кулек, и с тех самых пор Газманов был на него в обиде. Антон еще ждал своего часа – ведь начинали с чего-то Хворостовский, Нетребко и прочие… такие же талантливые, как он. Перед началом конкурса в зале, куда он спустился послушать девочек, он заприметил мужика с напомаженной шевелюрой, в дорогом пиджаке, с толстой золотой цепочкой на шее, заметной в вороте расстегнутой рубашки. Антону его лицо показалось знакомым. Ого, неужели Свитин здесь? Антон знал Свитина не понаслышке, тот организовывал гастроли местным музыкантам и сам почти все время жил в столице. Говорили, что он как весеннее небо, но к Антону он никогда не подкатывал, может быть, не любил брюнетов. Антон сразу пошел за кулисы, где девочки ждали своей очереди, чтобы прогнать номер в непривычной акустике, и посоветовал им: - Если споете плохо, поцелуйтесь в конце. Тут в зале один продюсер… Он оценит. Обе покраснели и захихикали. - Артист на сцене должен уметь всё, - сказал Антон назидательно. - Когда надо - сыграть любовь, даже с неприятным ему человеком. Когда надо - раздеться… Девчонки переглянулись и уставились на него с опаской. - Ради бога! Вам я не предлагаю раздеваться, - поспешно продолжал Антон. – Я об искусстве вообще. Посмотрите сцену изнасилования кухарки в «Леди Макбет», как это поставили в Амстердаме. Он быстро нашел соответствующий ролик на ютьюбе и включил им, а сам отошел в сторонку: музыка Шостаковича его триггерила, доставала из него что-то. Ему тяжело было смотреть и слушать «Леди Макбет», а Борис Тимофеевич отдельными чертами напоминал ему собственного отца, Савельева-старшего. Ролик закончился. Катя подошла, возвращая телефон. - Некрасивая, - сказала она, хмурясь. - Кто? - Певица. Грудь обвислая. - В опере же тоже не про красоту. Вы музыку слышали? Шостакович не поэтизирует насилие. И постановщики, хвала им, не стали. А то сейчас очень модно называть абьюз любовью, - ответил Антон и ушел переодеваться: ему не хотелось маячить перед Свитиным в своем дурацком вязаном джемпере. Оставшись в одной рубашке, он придирчиво оглядел себя в зеркало. За стеной сразу в нескольких комнатах распевались и разыгрывались, мешая друг другу, конкурсанты. Антон вернулся за кулисы. Рабочие сцены проверяли работу штакетов, световики методично зажигали и гасили один за другим все подвесные и напольные прожекторы. В правом кармане сцены Ковалевская и Сторож, оставленные буквально на пять минут без присмотра, целовались взасос. Рука Кати лежала у Ани на заднице. Антон шумно сглотнул. Эти две бестии даже глазом не моргнули. - Мы репетируем финал, Антон Антонович, - сообщила Катя, когда лениво отстранилась от подруги. Анна выглядела более смущенной, но смотрела с вызовом. «Не истерят, это хорошо», - подумал Антон. И добавил с показной суровостью: - Найдите Шпиллер, пусть распоет вас. Только, ради бога, без этих выкрутасов. Она человек пожилой, может не понять. Девицы захихикали и, послав Антону взгляды заговорщиц, ушли. - Lesbia, aspexi, nihil est super mi vocis in ore, - процитировал из ниоткуда явившийся Скворцов. Он был в зеленом пиджаке, скроенном на манер старинного камзола, и с подведенными глазами. Оделся под попугая, чтобы поддержать на конкурсе свою Луизу. - Осуждаете? - спросил Антон. - Я? С чего бы? - ответил Скворцов безмятежно. - Плох тот артист, о котором не ходят сплетни. Впрочем, наш институт имеет к артистизму примерно такое же отношение, как география реальной Эллады – к острову Лесбосу Катулла... Зажигалки не будет? - буднично добавил он. - Не курю, - ответил Антон механически. - Я тоже. Мне нитку прижечь. Боюсь, зацеплю где-нибудь, и рукав размахрится, - он продемонстрировал манжету, из которой и впрямь торчала петелька. Антон взглянул в его насмешливые накрашенные глаза, силясь понять, шутит тот или всерьез. Это была стратегическая ошибка. Глаза Вовика его мигом поработили, утянули в омут. Через мгновение он уже как со стороны слышал собственный голос, произносящий: - Действительно, недолго испортить… Здесь бы ножик… или, давайте, я откушу. Вот теперь, кажется, он сам что-то сделал с Вовиком: у того слегка поплыл взгляд, и он послушно протянул руку Антону, ладонью вверх, обнажая запястье. Антон взял его за кисть и, плохо соображая, что делает, перекусил нитку. Вовик смотрел на него, приоткрыв рот, и руку не убирал, и Антона окончательно переклинило. Было что-то слишком уязвимое и доверчивое в этом жесте, открывающем запястье: так держат скрипку – но скрипки не было, был только Вовик, герой всех Антоновых мыслей, снов, тревог и радостей… Вовик – и жившая в нем, независимо от самого Вовика, бесконечная красота и доброта. Лишь слабый свет этой красоты его сердца достигал поверхности, но и этот свет завораживал, рождал трепет, перед ним хотелось склониться – и Антон склонился: коснулся губами основания ладони, где кожа была нежной, будто прозрачной, и поцеловал - раз, другой, третий… Ладонь Вовика ожила, дрогнула - и доверчиво легла ему на щеку. Что за сцена происходила сейчас между ними? Под влияние какого сюжета они оба попали? Антон не мог думать связно. Взгляд его метался между глазами Вовика и его губами, все еще приоткрытыми, и Антон вдруг понял, что вот так же мягко Скворцов, должно быть, приоткрывает рот в те минуты, когда… - Вова, а ноты где, у тебя? - прервав звучащую все громче тему любовного томления, вторглась Луиза. - Ой… То, как Антон и Скворцов резко отшатнулись друг от друга, должно было, наверное, навести ее на подозрения (в чем? Что произошло?), но в полумраке закулисья она уловила только это резкое движение, которое ее напугало. - Ноты… в гримерке… - глуше обычного ответил Вовик, не сразу отведя взгляд от лица Антона. – Подожди тут где-нибудь, Луиза. Я сейчас принесу… - за это время он уже совершенно взял себя в руки, в отличие от Антона, и продолжал уже куда тверже: - Но я не разрешу взять их на сцену. Повторяй здесь - а в зал изволь идти без нот. Ты же заинтересована получить дополнительный балл? - Заинтересована! - сказала Луиза напористо. - А «Вокализ» что, тоже наизусть? Мы же договаривались! - Рахманинов - другое дело. Там я сам тебе пульт поставлю. Он ушел. Антон смерил Луизу уничижительным взглядом, и эта нахалка ответила ему тем же. Неужели она и впрямь влюблена в Скворцова, так же сильно? Так же… Да разве может быть кто-то – так же?.. Антон почувствовал в груди укол, болезненный, но сладкий. «Это было, было наяву, - думал он, отступая глубже за сцену, прямо в самую черноту, в необитаемое техническое пространство, где стояли какие-то ящики, и прямо там, в темноте, сел на один из них и попытался успокоить сердцебиение. - Я целовал ему руки, и он не оттолкнул… Что же это значит? Что теперь будет с нами?» Он вскочил с места и некоторое время как пьяный ходил по пустому пятачку между коробками, натыкаясь на них, переживая снова и снова все хлынувшие на него помыслы… чувства… и песни, и силы… Всё, всё, всё, всё… Он совершенно потерялся, пропал, растаял, как Снегурочка, выпал из времени и пространства - и опомнился только тогда, когда со сцены зазвучал дуэт из оперы «Лакме». До конца дня его как будто выключили – благо, ему и не нужно было быть включенным, он сидел в зале просто как болельщик и даже не посмотрел на Свитина, хотя тот несколько раз оборачивался к нему. Разве до Свитина было сейчас Антону?! У него море шумело в груди. Луиза получила первую премию – что ж, пела она и впрямь неплохо, второе место дали Кате и Ане (идея с дуэтом сыграла на руку), третье разделили глуховский Стёпа и какой-то парень из педагогического. Девчонки позвали Антона отмечать победу в кафе, но он отказался – Вовика нигде не было видно, а без него Антону всё стало не нужно. Не пошел он и в бар с «Матрешками» - просто не мог ни с кем разговаривать этим вечером. Безумие захватило его, безумие, иначе не назовешь. Возвратившись домой, он и в квартире не мог найти себе места, долго ходил из угла в угол, она ему стала как чужая. Наконец он пинками загнал себя в душ, подогрел себе молока и открыл инстаграм. Ему казалось, что Вовик должен подать ему знак. В инстаграме висело уведомление, что у аккаунта «Моцарт 69» - один новый пост. Он с замиранием сердца открыл видос – и с разбегу налетел на лицо Луизы. На фоне какого-то высокого окна, за которым в темноте плохо просматривался уличный пейзаж с фонарями и отсветом фар проезжающих машин, она пела свою Папагену, а Вовик со смехом – и без особого усилия - подпевал ей за кадром: «Nun, bin ich dir ganz gegeben!» - «Nun, so sei mein liebes Weibchen!». Голос у него был уже не такой холодный, может, Вовик был пьян, или мягкость тона сгладила, украла у него его уникальный хрустальный призвук. «Первое место на конкурсе вокалистов и в моем сердце. Па-па, па-па, па-па-па-па», - прочёл Антон в подписи. Что-то с грохотом разбилось – Антон не заметил, как смахнул локтем кружку. Молоко пролилось ему на домашние штаны, забрызгало скатерть, пол и стену. Первым порывом было швырнуть телефон в окно. Вторым – утопить в унитазе. Антон поддался третьему. С трясущимися руками он зашел в профиль Моцарта и удалил его аккаунт из своих подписок. Пустота в сердце была такая, что шумело в ушах. Оставив осколки на полу – ему казалось, что, если он сейчас склонится над ними, то просто разрыдается, как девчонка, - он выключил свет и ушел в спальню.