Консерватория

Не успел отгреметь конкурс и улечься — извечные склоки, вызванные принципом распределения мест, как Габсбургский издал по институту сразу два распоряжения. Оба касались следующего года — участия города в чемпионате Европы по футболу, а также юбилейного года памяти Чайковского. — По первому пункту: Иосиф Францевич под это дело намеревается пробить статус консерватории для нас, — объяснил Арсеньев. — Будем способствовать. Ну а Чайковский — это вообще исключительно наше дело, дамен унд херрен. Жду ваших предложений. Предложения следовало подать до 1 декабря (вместе с налоговой декларацией, — несмешно шутил Арсеньев). Собрав со всех «домашнее задание», он решил выбрать лучшие предложения и устроил на заседании кафедры публичный разбор входящих. Лицо он при этом кривил так, будто ему мерещился от всего этого какой-то дурной запах. Впрочем, к Антону Арсеньев был, как всегда, снисходителен. Антон предложил провести аналог конкурса Чайковского в областном масштабе и прослушать детей со всего региона. — Вот сразу видно, что вы еще очень молоды, Антон Антонович, — сказал на это Арсеньев. — Каких-то сорок-пятьдесят лет назад именно так и искали таланты — ездили по деревням, отсматривали… методом сплошной выборки… Каждому ребенку велено было спеть песню, подготовить танец, рассказать стишок и нарисовать рисунок. На основе этих данных и выявляли будущих гениев. Потом забирали их в столицу, дети жили в интернатах и занимались с лучшими педагогами. Только мы это финансово не потянем, сейчас другое время. Глухов выдвинул идею присвоить имя Чайковского одной из городских музыкальных школ, где учились его внуки. Иосиф Михайлович Ганин (новое лицо в нашей истории, но одно из старых лиц на кафедре, немногим моложе Глухова), размышлял в том же русле, что и Антон, только наоборот — предложил серию шефских концертов, чтобы студенты ездили в сёла к школьникам и выступали перед ними, а заодно рассказывали об институте и о том, как туда поступить. За этими идеями стояла острая нехватка талантливых детей — в этом наборе к таковым можно было отнести только Катю, Анну, Стёпу и Луизу. Дальше по списку шел «креатив» — так его обозначил Арсеньев, морщась всё сильнее. «Креативщиком» выступил, разумеется, Скворцов: в своем духе придумал организовать на летний период площадки на свежем воздухе и знакомить жителей и гостей города с музыкой Чайковского — в формате камерных программ, отрывков из опер и хореографических номеров. — В Москве уличные фестивали проводятся не только летом, а вообще круглый год, — добавил Скворцов, когда Арсеньев закончил озвучивать его предложение. — А еще говорят, в Москве кур доят, — негромко, но так, чтобы все услышали, проворчал Глухов. Вовик и бровью не повел, а Антону стало стыдно за своего учителя — он никак не мог понять причин агрессии в адрес Скворцова на кафедре, забывая, что и сам недавно встретил новичка с недоверием. Арсеньев, как будто реплика Глухова развязала ему руки, набросился на Вовика с критикой. — Летом в городе ожидается наплыв людей — до десяти тысяч иностранцев на каждом матче! Представьте только, какая нагрузка ляжет на полицию, органы местного самоуправления, на транспорт и прочие ведомства. Не хватало им только наших песен и трясок. — Мы можем встроиться в их программу, она же все равно пока не сформирована, — возразил Вовик. — Да, это будут их площадки, под брендом чемпионата, но никто не мешает нам разместить там наши баннеры, если мы всё заранее согласуем. Я в Москве… — Никого не интересует, чем вы там занимались в Москве, — грубо перебил его Арсеньев. — В Москве, может, это и нормальная практика — лезть в каждую дыру, а у нас… Антон вспыхнул, почувствовав несправедливость — как бы он ни злился на Вовика за свое разбитое сердце, все равно внутренне стоял на его стороне. И идея ему понравилась: был в ней масштаб и смелость, как и всегда у Вовика. Пока он набирался решимости вмешаться, в бой уже вступила тяжелая артиллерия — Скворцова поддержал Севастьяныч. — А вы, Франц Иосифович, попробуйте, — сказал он звучно. — Идея-то хорошая! Только не до конца продуманная. Но и дело пока за малым. Напишите письма, куда следует, и, глядишь, мы придемся ко двору. Может, на главную сцену нас и не пустят, но уж в какой-нибудь Струковский сквер — вполне. — И встроят, и пустят, — откликнулся Ганин. — Надо письмо сделать на губернатора, от ректора. — Вот, я об этом и говорю, — кивнул Севастьяныч. — Петь эстраду у них и так есть кому. А за классикой они все равно пойдут в театр, в филармонию — и к нам. Арсеньев скривился еще сильнее. — А вы-то сами что предлагаете, Иван Севастьянович? — спросил он с легким ехидством. — Лично ваших идей я не получал, с утра специально еще раз почту проверил. — Я печатаю медленно. Могу, вот, в рукописном виде вам сдать, — сказал Севастьяныч таким тоном, что даже Арсеньев не нашелся, что возразить. — А предложение у меня такое. Поставим оперу своими силами. Пусть это будет даже концертное исполнение, но в полноценном объеме. Мы сможем привлечь большой ресурс наших, институтских кадров. Нам ведь и оркестр понадобится, и хор, и солисты, и хореография… — Вы, судя по всему, не «Иоланту» задумали, Иван Севастьяныч, — заметил Арсеньев. — Нет, нет… Не «Иоланту». Я предлагаю «Пиковую даму». По кафедре прошел гул. Арсеньев вытянул губы трубочкой, отчего лицо его стало напоминать куриную задницу. — Вот это вы хватили, — оживился и задремавший было Глухов. — А кто у вас будет петь Германа? У нас драмтеноров нет, даже театр приглашенных артистов все время возит. — Это только на фестивали, — вступился за честь местного оперного Ганин. — До ноября времени-то — вагон, — возразил Севастьяныч. — Воспитаем в своем коллективе. — Из кого? — вмешался кипящий Арсеньев. Севастьяныч безмятежно пожал плечами: — Из басов. Арсеньев издал какой-то верещащий звук, от которого все присутствующие невольно засмеялись, и царившее на кафедре напряжение как будто немного рассеялось. В заметно потеплевшей атмосфере Вовик снова подал голос и сказал: — Можно пригласить Валентина Адамова. Он ведь тоже когда-то в нашем институте учился. Только звать его нужно сейчас, у него гастрольный график плотный. Идея, как ни странно, Арсеньеву понравилась — Адамов был действительно местным уроженцем, пару лет назад благополучно свалил в Москву, но здесь у него остались родители. Прямо как у Шаляпина. Так что в общем и целом идея Севастьяныча с постановкой оперы была принята, — правда, в результате дискуссий, которые продолжались еще порядка двух часов (Антон от нечего делать выставил на телефоне секундомер). Приняли, с некоторыми поправками, и идею Вовика о работе летних площадок на территории скверов и на улицах в центре города, которые на время чемпионата должны были стать пешеходными. Вовик, наверное, сильно соскучился по своей московской практике играть в публичных местах и искал повод продвигать дальше свой инстаграм. Но Антона это всё теперь не касалось. Сам Арсеньев под конец совещания выдвинул идею организовать институтский концерт романсов, дуэтов и арий Чайковского. Это задержало всех на кафедре еще на двадцать минут — обсуждали название концерта. — Давайте назовем по какому-нибудь известному романсу, — предложил Ганин. — «Всё для тебя», скажем. Здесь Антон невольно подобрался внутренне, потому что этот романс он вспоминал совсем недавно. И пусть виновник этого воспоминания сидел от него на дальнем конце стола, пусть Антон демонстративно избегал встречаться с ним взглядами, — всё равно он по-прежнему испытывал в присутствии Вовика внутренний жар, как будто заболевал и начиналась горячка. — Это слишком заурядно, — с удовольствием включился в спор Арсеньев — спешить ему было некуда, дети его дома не ждали. — Нужно что-то более выразительное. И патриотичное. «Самый русский композитор»… или, скажем, «Отец Иоланты». — Отец Иоланты — это король Рене, — также негромко, но во всеуслышание сказал Севастьяныч, ни к кому конкретно не обращаясь. Арсеньев покраснел от гнева, атмосфера опять накалилась. — А вот еще есть романс «То было раннею весной» — хорошее название, — вмешался миротворец Ганин. — Хорошее, — саркастично подтвердил Глухов. — Да вот незадача: концерт в ноябре. — Вы, Константин Владиленович, напрасно всё так, с позволения сказать, спрямляете, — не уступил Ганин. — Весна в романсе носит, скорее, условный, метафорический характер. Вспомните: «То было утро наших лет», — процитировал он. — Я все равно против, — сказал Глухов. — Против оттого, что не вы придумали, — обиделся наконец Ганин. — Предлагаю вариант, — технично вклинился в возникшую паузу Вовик, прерывая тем самым перепалку. Он поднял взгляд от телефона и озвучил результаты своего сотрудничества с гуглом: — «Хотел бы в единое слово…». Мне идея Иосифа Михайловича нравится, но я согласен, к «весне» могут в министерстве культуры придраться, они тоже мыслят прямолинейно. Антон чуть не присвистнул. Вот так тихоня. Сидел-сидел в углу, а потом взял и опрокинул Глухова — и так культурно, не придерешься. Глухов, конечно, взбесился, но на такой тонкий выпад не нашелся с ответом, поэтому сделал как всегда — устроил истерику. — Да хоть горшком назовите, — сказал он, с шумом отодвигая стул и поднимаясь. — Все равно эти бездари современные не понимают Чайковского и исполнять его не умеют. И вообще, засиделся я с вами. Уж полночь близится… А мне пора на капельницы. Всего наилучшего, господа. Что важное пропущу — в протоколе прочитаю. С этими словами он ушел с кафедры и хлопнул дверью. Арсеньев, оставшись без главного скандалиста, сразу как-то присмирел. — Если больше нет версий, предлагаю проголосовать, — сказал он тоном, выражающим крайнюю усталость. Вариант Вовика выбрали единогласно. Только сам Арсеньев, из вредности, воздержался. И с показательно тяжелым вздохом сказал методисту кафедры и по совместительству — своему бессменному секретарю Стефанскому: — Значит, решили. Внесите в протокол. Дамен унд херрен, заседание окончено. Все засобирались с видимым облегчением, Севастьяныч демонстративно потянулся, хрустнул костями и сказал: — Стихотворение Маяковского «Прозаседавшиеся». «Хотел бы в единое слово я слить мою грусть и печаль», — вспомнил Антон продолжение той строчки из романса и посмотрел на Вовика. Вовик тоже посмотрел в этот момент на него, и выражение лица у него было непонятное. Словно он ждал чего-то от Антона. Какой-то реплики? Шага? Поступка? «От Луизы своей жди», — подумал Антон, но снова его уколола в сердце скворцовская красота, и он поспешил уйти, пока этот сладкий яд не отравил ему кровь заново.