Консерватория

Время словно остановилось. На смену всем чувствам пришла тишина. Она была глубока и беспросветна, - так, наверное, выглядит ад музыканта. Тишина обволакивала Антона, точно кокон. Поначалу он еще храбрился, - отрицание, гнев, торг делали свое дело. Но эти стадии миновали скоро – началась депрессия. Все звуки внешнего мира он слышал будто через стену. Один раз из-за этого чуть не попал под машину. А самое дурное – что внутри него тоже перестала звучать музыка. Антон никогда не задумывался о том, как много музыки звучит в его голове и в сердце каждый день – это было так же естественно, как дышать. Сейчас у него появилось ощущение, что он дышит через раз. Ему перестало хватать кислорода на элементарные вещи. Мир вокруг вдруг стал как будто отдельно, и Антон – сам по себе. Казалось, внешне ничто не изменилось. Антон все так же приходил на уроки, сдавал бумажки на кафедру, - только совсем бросил распеваться, и студенты на уроках у него пели кто во что горазд, а он не вмешивался. В том, что радовало его раньше, он искал и не находил утешения. Знакомые сюжеты не давали ему подсказку, как выбраться из эмоционального тупика. А создать собственный сюжет не было сил. От этого он чувствовал себя еще более неприкаянным, ненужным, бездарным. Мысли ходили по кругу, и круг этот был дурной бесконечностью. Впервые в жизни он всерьез взглянул на перспективу уволиться и пойти торговать овощами. От этого ему стало еще горче.   А потом Вовик подошел к нему сам. Антон был в тот день на кафедре не один – здесь же, в общей комнате, Арсеньев распекал студентов, Стефанский остервенело дубасил по клавиатуре – печатал какие-то справки, Шпиллер вполголоса давала ума Стёпе, который заглянул в поисках Глухова. В общем, людей было с избытком, и Антон, тяготясь их обществом, сложил бумаги с намерением уйти в свой класс. Здесь-то к нему и подсел Вовик. - Как у вас дела? – спросил он с мягкой доброжелательностью. У Антона пересохло во рту от его взгляда и ощущения близости. Рука Вовика, запястье которой он целовал недавно – и как будто жизнь назад, - лежала так близко от его руки, что можно было коснуться и наяву убедиться, что это действительно происходило с ними. - Нормально, - откашлявшись, хрипло сказал Антон. - Мы с капеллой уже выучили «Танго», - продолжал Вовик. - Танго?.. – растерялся Антон и автоматически облизнул губы. Взгляд Вовика на миг соскользнул вниз и вновь взлетел, захватывая Антона в плен. - «Танго «Рио-де-Жанейро» Легара. Когда ждать вас с Габсбургской? Признаться, я замучился петь на репетициях ее партию. А вашу уже выучил один наш бас из капеллы. Но с вами петь было куда интереснее. Он улыбнулся, внезапно и обезоруживающе, как он один это умел делать. Антон не научился пока защищаться от этих улыбок. В той глубокой тишине, в которую погрузилась с недавнего времени его душа, вновь зазвучала, пока едва слышно, тема любовного томления. Почему-то Антону показалось, что она звучит как один из любимых концертов Моцарта. - И вот после этого аккорда мысленно сосчитайте до трех и вступайте, - говорила Шпиллер. - После двадцать девятого уже никаких пересдач, вы пролетаете со стипендией, как фанера над Парижем, - втолковывал Арсеньев. - Тап-тап-тап, - трещала клавиатура под совершенно не музыкальными пальцами Стефанского. Антон, наконец, с потрясающей ясностью, как раньше, услышал все эти слова и звуки извне - но не понимал их значения. Он смотрел на Вовика, и словно черная пелена сползала с его сердца. До него только теперь дошло, что под делами Вовик имел в виду репетиции с капеллой. - Я бы привел к вам Габсбургскую через неделю в среду, - наконец обрел дар речи Антон. – Среда – удобный день? - Приходите, - согласился Вовик, сияя. – И вот еще что. Мы готовим новогодний концерт, на две программы. Одну для наших друзей из кирхи – с духовной музыкой, и второй – светский. Я предлагаю вам с Габсбургской выступить у нас в капелле. Если, конечно, вы не ангажированы куда-то еще в конце декабря. - Не ангажирован, - сказал Антон поспешно, выдавая свое волнение. – Как мне вас благодарить? Вовик прищурился, сделал вид, что размышляет. Но по лукавому взгляду Антон понял, что ответ у него уже есть. - Спойте что-нибудь, - попросил Вовик. – У нас, в нашем новогоднем концерте. Бюджета нет, сможем разве что написать благодарность… - Ну, что вы, - перебил Антон и непроизвольно коснулся его руки. Его будто током ударило, но Вовик ответил ему пожатием и удержал его пальцы. Как ни в чем не бывало. А может, ему просто льстила влюбленность Антона. Антон окончательно растерялся. - Я хотел сказать… не нужно никаких благодарностей, я с радостью буду работать с вами, - сказал он, пытаясь собраться с мыслями. Вовик все еще держал его руку в своей. Антон на пробу едва заметно сдвинул пальцы, поглаживая его ладонь. Вовик не протестовал. – У вас есть пожелания по репертуару? – спросил Антон почти на автомате. Он едва соображал, что говорит. Вовик имел власть над ним, теперь это проявилось совершенно явно, и эта власть лишала Антона воли и разума. Словно понимая это, Вовик отпустил его руку и кивнул. - Нам очень нужен солист на Баха. Мы планируем играть номера из Пятьдесят седьмой кантаты. Каким-то чудом мозг Антона включился и заработал, вытаскивая из глубин памяти нужную музыку. - Я что-то учил из Пятьдесят седьмой... Постойте-ка… Ja, ja, ich kan die Feinde schla-aa-aaaa-aaaa-aaaa-aaaa-agen*… - пропел он, впервые за дни молчания пробуя голос. – Это та самая ария?  На кафедре стало тихо. Антон увидел, что все обернулись и смотрят на него. - Извините, - сказал он и тотчас забыл о них. Вовик улыбался ему самой вдохновляющей в мире улыбкой. - Я так люблю ваше пение, - сообщил он Антону, словно разом решил вознаградить за все пережитые страдания. – Да, это тот номер, который нужен. В этом году при капелле собрался небольшой струнный ансамбль, аккомпанемент будет почти аутентичным. - А сопрано? – спросил Антон прежде, чем успел прикусить язык. Но Вовик подоплёки не понял и ответил спокойно: - Мы позвали Тайберт из филармонии. «Не Берберову», - подумал Антон с невероятным облегчением. Петь с Луизой – этого он бы не вынес. В приступе ревности он даже не сообразил, что первокурсница едва ли справится с такой партией. Впрочем, она наверняка всё равно будет там… От этого никуда не деться. «Мне нужно решить, устраивает ли меня то, что я вижу, и примирить это с тем, что я чувствую, - сказал он себе. И мысленно добавил: - Примирить, другого пути нет. Ради нашего с Вовиком творчества. А боль – это терпимо. Это просто оборотная сторона любви». От Вовика, должно быть, не укрылась мучительная работа духа, происходившая в Антоне. - Вы с ней уже пели? Она вам не нравится? – спросил он обеспокоенно. Так, словно и впрямь нуждался в Антоне. И Антон, окончательно осмелев, сам взял его за руку. - Я не пел с ней, но знаю ее, и она мне нравится. Думаю, она достойно озвучит музыку великого Баха. И я тоже буду стараться, - сказал он. Давать Вовику обещания и заверять в преданности уже становилось традицией. Что дальше? Свадебные клятвы? – Не беспокойтесь об этом, Во… Владимир. Я очень ценю наше сотрудничество. - Я тоже, Антон, - сказал Вовик. – Итак, до завтра?   - До завтра… Посмотрим, кто кого проучит, - скаламбурил Антон внезапно пришедшей на ум цитатой из «Онегина», и оба рассмеялись. За это Арсеньев наградил их недовольным взглядом, но кому было дело до недовольных взглядов Арсеньева?! Дома Антоном овладела жажда деятельности. Он включил французские сюиты Баха и принялся наводить порядок: перемыл полы, стер пыль на книжных полках, разобрал платяной шкаф, выбросил несколько старых футболок и выгладил на завтра брюки и рубашку. Он понимал, что ведет себя глупо, что Вовик позвал его не на свидание, что там будет вся капелла, будет Габсбургская, будет Берберова… Но он чувствовал невероятную легкость на душе – оттого, что не нужно было больше бороться с любовью, отрицать ее, загонять глубоко внутрь. В этот вечер он выбрал раз и навсегда покорно склонить голову перед ее таинством.