Консерватория

В кирхе на этот раз было людно — на репетицию постепенно стягивалась капелла, на скамейках были беспорядочно набросаны пальто, куртки, сумки, шарфы, между рядами носились какие-то дети. Перед репетицией Антон волновался. Не за свою вокальную состоятельность — хотя с утра у него совсем не было голоса, и он еле-еле нашел его к вечеру. Все дело было в Вовике: с тех пор, как Антон самовыпилился из его инстаграма, состояние тоски по нему делалось всё сильнее и мучительнее. Если бы Вовик не подошел к нему вчера, Антон, наверное, сам стал бы искать встречи с ним, наделал и наговорил каких-нибудь глупостей. Волнение сегодняшнего дня было лучше душевной пустоты, в которой он провел последние недели. Несколько раз посреди обычной институтской суеты он останавливался, с удивлением прислушиваясь к себе — вместо тупой ноющей боли в груди трепетало предвкушение. Сердце, бремени не надо! Легким будь в земном пути… В перерыве между занятиями Антон повторил арию из кантаты Баха. Он ее выучил еще студентом — готовился баховский вечер в Мраморном зале, а Глухов был болен и хотел подстраховаться. Глухов в итоге выздоровел, и Антону петь не пришлось, но музыка эта осталась с ним. Суета в кирхе подействовала на Антона успокоительно. Он ощутил нормальную рабочую обстановку — как известно, творческий бардак — главный показатель, что процесс идет. Он сразу собрался и почти спокойно прошел в алтарную часть, где Вовик уже сидел за своим бессменным синтезатором. Антон постарался придать своему лицу спокойное выражение — только сердце гулко билось в груди: снова вижу я милого, снова вижу дорогого, всё ко мне вернулось снова, счастье, радость и покой… До покоя еще было как до Парижа пешком, но, во всяком случае, он испытывал сейчас благодарность к дорогому мирозданию за то, что Вовик есть, что есть его инстаграм и записи его импровизированных концертов. Из одного из них, в парке, где сквозь листву просвечивали золотые струи и оседали в волосах Вовика, Антон даже сделал скрин, а вчера, после разговора с Вовиком, случайно нашел этот скрин в телефоне и поставил себе на рабочий стол. И пусть надо всем этим богатством властвовала теперь Берберова — отнять у Антона его любовь было не в ее власти. И в кирхе Берберовой пока не было. Преодолев несколько метров до алтаря, Антон, конечно, все равно успел поплыть: Вовик был прекрасен издалека и вблизи, в нелепых джемперах или в строгой белой рубашке, причесанный или растрепанный, в ярких шмотках или в монохромной гамме, неподвижный или вертлявый. Всё ему шло, всё делало его особенным. Заметным. — Владимир, — сказал Антон, протягивая ему почти не дрогнувшую руку. — Антон, — сказал Вовик серьезно, поднимаясь навстречу. И внезапно улыбнулся и привлек его к себе. Антон отскочил в сторону, не потому, что не хотел этих объятий, а потому что получил моментальный перегруз по всем внешним и внутренним сенсорным каналам. — Ох! — сказал Вовик. — Антон, я не… — Я… Все хорошо… Просто… — одновременно с ним заговорил Антон и мучительно покраснел. Он смущенно хлопнул Вовика по плечу, показывая, что не боится короткой дистанции, и тем самым еще больше выдавая свою нервозность, отступил на шаг и чуть не налетел на молодую женщину. Он открыл было рот, чтобы извиниться перед ней - и онемел. Это была она. Маша Скворцова. — Вовик, — сказала Маша, слегка поддерживая Антона под локоть, так, словно это не он сам едва не сшиб ее с ног. — Дай телефон, пожалуйста. Мой совсем сел. — Бери, — согласился Вовик. — Нет, погоди. А видео? — Иван через полчаса подъедет, и поменяетесь. — Уболтала. Кстати, это наш солист на Баха. Мой друг и коллега Антон Антонович. Антон, это Мария Леонидовна, моя сестра. — Привет, — сказал Антон. Маша из парка (Вы принимаете меня за мою мать) и Маша из детства постепенно накладывались друг на друга, образ ее достраивался. На мгновение он вновь увидел ее выгоревшие пряди — хотя теперь она красилась, и веснушки на ее лице, хотя теперь оно было напудрено. — Очень приятно, Антон Антонович, — сказала Маша, улыбаясь почти так же ярко, как Вовик. — Я вас как будто знаю?.. Вы папа кого-то из моих учеников?.. Антон не успел ничего сказать, в Машу с разбегу врезалась девочка лет пяти. — Женька! — воскликнула Маша с притворной строгостью, но посмотрела на ребенка теплым любящим взглядом. Девочка была похожа на Машу, только — сразу видно — капризная и балованная. — Ма-ам! — заныла она. — Вовик! — почти тем же страдающим тоном воскликнула Маша. — Телефон. Я понял, — сказал Вовик и протянул ей свой айфон с таким несчастным видом, точно отрывал от сердца. И обернулся к Антону, все еще стоящему пнем. — Легар у вас с собой? — Я не взял, — очнулся Антон. — Жаль. И я тоже, — сказал Вовик. — Думал, мы с вами споем, — и вновь на губах и во взгляде его мелькнула эта быстрая улыбка. И, кивнув Антону, он принялся махать рукой кому-то в дверях. — Дима! Лена! Ира! Сюда, — позвал он и, не добившись эффекта, сам помчался навстречу. Антон продолжал стоять в растерянности. Маша с дочерью сели на скамейку в первом ряду, неподалеку от него. — Мультики, мультики, мультики-и-и-и! — ныла девочка. — Сейчас. Нет. Я сама выберу, — говорила Маша спокойно. — Иди найди Лёника. Сидите тихо как мыши. Договорились? — Мультики-и-и-и! — Договорились? — не меняя тона, повторила Маша. — Договорились! — сдалась девочка и, сорвавшись со скамейки, побежала между рядами. Антон тоже устроился на скамейке, через проход от Маши, и открыл Баха. После пережитых сцен ему вдруг стало казаться, что он не помнит ни одной ноты. Скоро к нему вернулся Вовик, а с ним высокий лысеющий мужчина с виолончелью в кофре. — Руководитель нашего струнного ансамбля, Дмитрий, — представил его Вовик. — А это Антон, наш бас. Рукопожатие у виолончелиста было крепкое, будто он в свободное от виолончели время тягал штангу. Едва кивнув Антону, он сразу ушел распаковываться. Вовик рассеянно хлопал себя по карманам, ища телефон. — Вы его отдали сестре с племянницей, — напомнил Антон почти с умилением. — Вам нужно позвонить? Хотите мой? — Хочу, — сказал Вовик благодарно, и Антон вложил ему в ладонь свой смартфон, прежде чем понял, какая катастрофа сейчас произойдет. Он запоздало взмахнул рукой, но Вовик уже открыл рабочий стол и в некотором ступоре уставился на собственное фото. «Это не то, что вы подумали», — едва не вырвалось у Антона. Вовик поднял на него взгляд. Тот льдисто-серый, самый непонятный, самый затягивающий из своего арсенала, взгляд-омут. — Ого, — сказал он тихо. — Это же я. — Ну, да. А что в этом такого? — с наглостью обреченного ляпнул Антон. Кричите, зовите всех. Я всё равно умру, один иль при других. И Вовик вдруг опустил ресницы каким-то девичьим движением, и приоткрыл губы, так же мягко, как давеча за кулисами конкурса, тем роковым вечером… Антон вдруг понял, что тоже имеет власть над Вовиком. Что власть эта велика. Что его посыл не остался незамеченным — оттого что был так ярок и силён. Что он, Антон Савельев, может поцеловать Вовика Скворцова прямо сейчас, прямо здесь, у алтаря лютеранской кирхи, и если это, черт возьми, не символично, то нахрен все эти многовековые теории символов! Но Вовик отступил, разрушая магию момента, и стал набирать номер. Берберовой, конечно. Чей бы еще телефон он мог знать наизусть. Антон будто очнулся ото сна, в котором едва не совершил большую глупость, и огляделся по сторонам. Маша уже исчезла, а на первом ряду рядом с ее дочерью сидел мальчик лет семи, такой же русый и круглолицый. Оба смотрели в экран телефона. К виолончелисту присоединились парень с контрабасом, альтистка с короткой стрижкой, а последними — скрипачка и кларнетист, судя по манере общения, муж и жена. Вовик уже не говорил по телефону — он разговаривал теперь с высоким мужчиной, еще не старым, но уже совершенно седым. Антон вспомнил, что именно этот человек в прошлый раз вёл репетицию. — Это и есть тот самый Антон, — сказал Вовик дирижеру, и, поймав взгляд Антона, оба подошли к нему. — Спасибо, — сказал Вовик, возвращая телефон, и — Антон готов был поклясться — подмигнул ему, хотя и продолжал официальным тоном: — Антон Антонович, это руководитель нашей капеллы, Леонид Григорьевич Скворцов. «Ого! Никак, бог-отец, — подумал Антон. — Вот это поворот». Скворцов-старший отличался от обоих своих невысоких хрупких детей и обликом, и статностью. Он весь казался точно высеченным из камня — крупный нос с горбинкой, темные пронзительные глаза и рукопожатие очередного штангиста-любителя. — Ваше лицо мне откуда-то знакомо, молодой человек… — глубокомысленно произнес Скворцов-старший. — Вы… случайно, не учились у меня? — Нет, — сказал Антон. — Я учился у Глухова. — А, — обронил Скворцов. — Интересно, интересно, — всем своим видом выражая обратное. Антон не понял причин столь резкого охлаждения, но бог-отец ему объяснений давать не собирался — отвернулся и грузно прошествовал за дирижерский пульт. — Начнем с Баха, — объявил он негромко, но так, что весь галдеж моментально затих и все расселись по скамейкам, как курочки в образцовом курятнике. Вовик, тоже не занятый в кантате, устроился на первом ряду, вместе с детьми Маши. Какой-то молодой шустрый парень принес и поставил Антону пульт. — Все готовы? — так же негромко спросил Скворцов-старший. Антону вспомнился старый мультик, «Маугли», где большая змея размеренно произносит: «Ближе, бандерлоги». Музыканты подстроились и по взмаху руки стали играть вступление к арии. Антон мысленно порадовался, что успел распеться в институте. Теперь голос звучал на удивление хорошо и звучно. Почти сразу Антону пришлось немного прибрать его, поскольку акустика кирхи, заполненной людьми, уже не казалась такой звонкой, как в прошлый раз, когда они пели с Вовиком. Номер длился всего пять минут, Скворцов не останавливал их и выслушал до конца. Когда музыка закончилась, он еще раз пожал Антону руку, на этот раз уже куда более значительно. — Недурно, очень недурно, — сказал он с одобрением. — Больше сегодня не будем к этому возвращаться. Можем отпустить вас с репетиции. — Я останусь, — сказал Антон. — Спасибо. — Ну, хорошо, — не стал спорить Скворцов-старший. — Дальше работаем по нашей программе. Вовик, прошу, к роялю. Вовик охотно пересел за синтезатор, а хористы быстро и почти бесшумно выстроились на помосте, сообразно своему типу голоса. Туда же, в ряды сопрано, встала и Маша. Антон не знал, чего именно он ждет, но высидел до конца всю репетицию. Капелла в основном повторяла духовную музыку. Берберова, к радости Антона, так и не появилась. После репетиции хористы сбились в небольшие группы, разговаривали, смеялись, кто-то вызывал такси. Вовик куда-то исчез. Антон посидел еще минут десять без дела и стал собираться. В этот момент его окликнули. — Антон Савельев, — сказал голос Маши за его спиной, и он обернулся. Маша смотрела на него теперь совсем другим, теплым взглядом, почти таким, какими награждала перед этим дочь и брата. — Я тебя вспомнила. Ты ведь тот самый Антон, правда? Мальчик со скрипкой. Мы учились в одной музыкальной школе. Ты помнишь меня? — Да, — сказал Антон. — Да, конечно, я тебя помню, Маша. Я тебя не забывал. Маша нисколько не смутилась и кивнула так, будто иначе и быть не могло. — А я все вспоминала твое имя, — призналась она. — Куда ты тогда пропала? — спросил он. — Мы жили в Москве несколько лет, когда папа возил нас на гастроли… Я и доучивалась там. — На гастроли? — повторил Антон механически. — Я ничего не знал. — Тебе было восемь, — возразила Маша со смехом. — Откуда ты мог знать. Я написала тебе письмо, но у меня не было твоего адреса. И я оставила его в одном из почтовых ящиков в твоем подъезде… Надеялась, тебе его передадут, представляешь? Все это глупо… А ты стал оперным певцом. Какой ты красивый, Антон. — Разве это не я должен говорить тебе комплименты? — ответил Антон. — Ты очень красивая, Маша. Такая, какой я тебя и запомнил. Рад, что у тебя все хорошо. И… — в этот момент он заметил Берберову и договорил: — …я пойду. — Постой, — сказала Маша. — Я тебя познакомлю с мужем. По проходу к ним шли Машины дети и с ними мужик средних лет, из-за расстегнутого пальто был виден его офисный костюм и задротский галстук. Берберова вертела головой, отыскивая взглядом Вовика, но держалась недалеко от дверей, словно подготавливала себе пути отступления. Антон был рад, что она не чувствует себя здесь как дома, и все равно у него испортилось настроение. — Давай в другой раз, — сказал он Маше, не заботясь, что это звучит грубо. — Мне пора. До свидания. Все эти глупости, связанные с семейством Скворцовых, растревожили ему сердце. Невзирая на уже установившиеся морозы, он отправился домой пешком — хотел проветрить голову. Мысли его бесконечно кружились, возвращались то к Маше (зачем она говорила ему все это? Рад ли он был узнать, что она вспоминала его?), то к Вовику (О боже, что подумал он, что скажет он?), то к Машиному безымянному мужу в задротском галстуке (почему женщины так часто выбирают мужчин в задротских галстуках?), то к Берберовой (почему мужчины так часто предпочитают среди женщин именно наглых селянок?). Он не мог бы сказать, какая из этих мыслей сейчас волнует его больше — и отложил для себя решение этого вопроса до утра.