Консерватория

Певица из Лизаньки все-таки получалась так себе. За первый семестр Антону не удалось совсем избавить ее от зажима, дававшего ее голосу дребезжащий призвук. Из-за этого казалось, что поет не юная девушка, а перезрелая певица, в молодости бессистемно бросавшаяся во все тяжкие от Аиды до Сильвы и обратно. При этом, у нее была слабая память, и на сцену она выходила с нотами. — Пора учиться петь наизусть, — наставлял Антон. — Вы же не выйдете в театральном спектакле с нотами! Лизанька смотрела на него с непробиваемым спокойствием. «Кто бы говорил. Сам-то ты, я смотрю, — востребованный певец, из театра не вылезаешь», — будто бы думала она с ехидством. А может, Антон просто приписывал ей своей мысли, наделяя ее способностью к рефлексии, с которой у нее были явные проблемы. Его охватывали противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось вернуть Лизаньку обратно по гарантии, поскольку срок еще не истек и она вполне могла перевестись на другой факультет, досдав специальность. С другой стороны, на кону была его педагогическая честь. В среду после репетиции в кирхе Вовик подсел к Антону и сказал ему: — Когда у Габсбургской экзамен? Антон напрягся, сразу по двум причинам. Во-первых, экзамен был на следующей неделе, и Лизанька все еще не поднимала голову от нот. Во-вторых, колено Вовика касалось колена Антона. Это прикосновение отзывалось по всему телу горячими волнами. Призвав на помощь весь свой профессионализм, Антон выровнял сбивающееся дыхание и назвал дату. Подвижные брови Вовика взлетели. — Вместе со всеми? — А вы думаете, ей теперь каждый семестр будут собирать отдельную комиссию? — возразил Антон. — Ректор просил быть с ней построже. Вовик хмыкнул, но сразу посерьезнел. — У меня есть одна идея относительно Габсбургской, — сказал он, переходя на шепот и принуждая Антона подвинуться ближе, потому что репетиция еще не закончилась. — Раз не получается взять мастерством, возьмем зрелищностью. — Что вы имеете в виду? — спросил Антон рассеянно. Дыхание Вовика касалось его щеки и уха невесомой дразнящей лаской. Антон подумал, что сейчас у него встанет член — и это увидит Вовик, и его папа, и вся капелла. Бессердечный Вовик нисколько не заботился о роковых последствиях, небрежно вторгаясь в чужие личные границы. — Мы притащим всю капеллу на экзамен, под видом зрителей, — принялся излагать он. — Когда Габсбургскую вызовут, к роялю выйдете вы вдвоем, а наши ребята будут петь партию хора прямо из зала. Представляешь, какой будет фурор! Глаза его при этом блестели — он, видимо, воображал себя на одном из своих московских перформансов. До Антона дошло только то, что Вовик, оговорившись, сказал ему «ты». Всё прочее по-прежнему оставалось где-то на периферии его сознания. Но, поскольку Вовик ждал, Антон кивнул. — Надо бы… отрепетировать, — сказал он скованно. — Попрошу зал у Арсеньева. Вовик взял его руку в свою и, улыбаясь, заговорщицки сжал. Он не отодвинулся от Антона до конца номера, пока его не попросили снова вернуться аккомпанировать — и все это время Антон ощущал себя как в детстве, когда занимался дайвингом: вода плотно смыкалась над ним и внешний мир казался ему далеким и почти иллюзорным. Капелла у Скворцова-старшего была вымуштрованная. В назначенный день хористы явились в институт на репетицию без опозданий, правда, весьма поредевшим составом — дневное время было удобно далеко не всем. Маши среди них тоже не было, и Антон отметил этот факт про себя, пока не понимая, что чувствует — обиду или облегчение. Заправлял всем Вовик. Видимо, видел себя в роли будущего капелльмейстера. Шпиллер, которая согласилась приехать внеурочно, сидела за роялем и с любопытством разглядывала разношерстную публику капеллы. Вовик усадил всех в зал на последние ряды из расчета, что первые наверняка захочет занять экзаменационная комиссия. Антон — автор нереализованного проекта экзаменов на пляже — все еще сомневался в целесообразности такого шоу с конями: — Может, пусть выходят из-за кулис, как все? В зале им будет очень неудобно взаимодействовать. Это довольно тонкий момент, надо, чтобы капелла вступила… — Капелла вступит! — заверил Вовик. — Наша задача, чтобы вступила Габсбургская. Местоимение «наша» было неожиданным, даже после всех тех неожиданностей, которые уже произошли с момента появления Вовика в жизни Антона. Антон ощутил, как теплеет на сердце от этих слов. Вовик, настроенный по-деловому и поминутно сверяющийся с наручными часами, отправился давать распоряжения концертмейстеру. — На вас, Ольга Соломоновна, лежит почетная миссия показать капелле вступление, — сказал он Шпиллер, и та энергично кивнула. Вовик умел очаровывать. Антону нравилось наблюдать, как он командует и как его, сопляка, слушается капелла, половина которой состояла из людей возраста его отца. Вовик и Габсбургской успел дать совет. — Лиза, когда будете петь, хотя бы несколько раз поднимите глазки от нот и посмотрите на Антона Антоновича. Это дуэт про любовь. В нем, как и в любом дуэте, важнее всего для зрителей — взаимодействие партнеров. Хотя и по нотам попадать тоже важно. — А где мне нужно на него посмотреть? — спросила Лизанька. Антон недаром считал ее туповатой. Но Вовика вопрос как будто даже обрадовал. — Где у вас партитура? — сказал он. — Несите, выберем места попроще, я обведу вам карандашом. «Он бы, наверное, был для нее хорошим педагогом. Он добрый, гораздо добрее меня», — подумал Антон. Наконец, все приготовления были сделаны, и репетиция началась. В разгар ее в зал заявились Ковалевская и Сторож. Если в начале ноября Антон уделял всё своё внимание только им — из-за конкурса, — то теперь совершенно их забросил и тратил все свои педагогические усилия на Габсбургскую. По их лицам он увидел, что они пришли устраивать сцену ревности. Повертев головами, они кое-как отыскали в зале свободные стулья: сцена ревности откладывалась, поскольку Антон уже стоял у рояля. В первом ряду устроился Вовик и сиял. В зале можно было бы не включать свет, тем самом сэкономив бюджет вуза — сияния Вовика хватило бы и на зал, и на коридор, и на лампочку на лестнице. Антон посмотрел на Лизаньку, добился от нее кивка и сделал знак Шпиллер начинать. Темпы у Шпиллер были чуть ниже, чем у Вовика, но Антон надеялся, что Лизаньке ее музыкальный бэкграунд позволит под это подстроиться. Когда Габсбургская дотащилась до конца куплета, даже кинув на Антона один вымученный взгляд, и пришло время хоровой части, капелла в очередной раз показала чудеса выучки. Поднявшись совершенно бесшумно — даже не скрипнул ни один стул — они вступили идеально синхронно в свою тему. Вовик тоже вскочил с места и ходил по залу, слушая акустику. Он потирал руки, как режиссер, в голове которого выстраивалась гениальная сцена. Антон наблюдал за ним и во время собственного куплета, так что даже сам забыл смотреть на Габсбургскую. Вовик перемещался из угла в угол и одобрительно показывал Антону большой палец вверх. — Пройдите еще раз первый куплет, без Антона Антоновича, — велел Вовик, когда номер закончился. Он вернулся в первый ряд, и Антон устроился около него. — По акустике все хорошо, даже при неполном составе хора, — сказал ему Вовик. — Предлагаю оставить этот вариант. — Но так никто никогда не делал, — снова засомневался Антон. — А если будет скандал? — Скандала не будет, — беспечно ответил Вовик. — Ректор непременно придет послушать племянницу — он будет на вашей стороне, даже если вы нарядите ее розовым кустом, а Шпиллер — фавном. Антон заржал. Это получилось громко, и ему пришлось зажимать рот ладонями. Не то чтобы это было действительно смешно — даже с поправкой на то, что любая шутка Вовика привела бы его в восторг по умолчанию. Просто сказывалось нервное напряжение минувших месяцев. В детстве Антон был хрупким и плаксивым ребенком, и ему часто бывало нужно просто прореветься, чтобы чувствовать себя лучше. Отец не одобрял такое поведение сына, поэтому Федюня, всегда заранее знавший, когда это произойдет, уводил брата в свою комнату и прятал его там. Во взрослой жизни Антон плакал исключительно редко, а реже того — позволял себе. И он никогда не знал, что хорошенько проржаться оказывает такой же оздоравливающий душу эффект. И тем более, когда разделяешь это с кем-то близким по духу. Они хохотали до конца куплета Лизаньки, замолчали, когда капелла вступила, кивнули друг другу, оценив филигранность работы хора, и продолжили смеяться. В этом состоянии он и встретился наконец лицом к лицу с Аней и Катей. — Как дела? — спросил он. С недавних пор ему очень нравился этот простой вопрос — потому что так говорил Вовик. — А это что тут сейчас было? — вопросом на вопрос ответила Катя. — Почему вы репетируете номер с Габсбургской? — Это ее экзаменационный номер, — ответил Антон. — Если вы готовы показать свои, я попрошу Шпиллер задержаться. — Мы-то готовы, — сказала Катя. Антону нравилась ее дерзость. Он считал, что для взрослой жизни эти качества необходимы, иначе вечно будешь сидеть на кафедре, перекладывать бумажки и ждать, когда тебя заметят и позовут в местный оперный театр (на Метрополитан он с недавнего времени и вовсе перестал расчитывать). Аня была другая — тихоня, вечно дулась на что-то, как мышь на крупу. — Ну? Что опять не так? — спросил у нее Антон, терпеливо, вспомнив, как терпелив был Вовик с Габсбургской. — А почему ей Легара, а мне Щедрина? — Ого, Легара знаете, шазамили, что ли? — усмехнулся Антон. — Почему сразу шазамили? — вспыхнула Катя. И неохотно призналась: — Нам Венедиктов сказал. Антон вздохнул. — Щедрин намного сложнее, — повторил он в сотый раз то, что и так говорил на уроках. — Чтобы показать стык двух жанров, переход одного в другой, из протяжной народной песни в частушки… нужно обладать тонким чувством стиля… И вы, Аня, им обладаете. Аня наконец оттаяла и заулыбалась. — Всё? Работаем? Без обид? — спросил Антон. — Какие обиды, вы же наш краш! — ответила за двоих Катя. — Кто? — Краш. — Нет, мой краш — Скворцов, — возразила Аня. — А, ну да, — захихикала Катя. Антон сделал страшное лицо. — Не выражайтесь при мне. Идите распеваться, — сказал он. — И Шпиллер сами попросите. Я вас до пенсии опекать не буду. Вовик тем временем закончил давать ума капелле и подошел к нему. Хористы потянулись к выходу, мужчины прощались с Антоном за руку, женщины улыбались. Он вдруг почувствовал себя частью этой еще недавно совсем посторонней ему истории. Вовик уходил последним. — Хотите послушать студенток поприличней, чем Габсбургская? — спросил Антон, не найдя другого повода удержать его. — Я слышал их на конкурсе, — напомнил Вовик. Антон молча кивнул. Воспоминания того дня были для него до сих пор болезненными. И Берберова из жизни Вовика никуда не делась… Может, как раз сейчас он собирался к ней... Вовик взглянул ему в лицо и добавил с сожалением: — Я бы остался, но меня обещали подвезти. Я без колес, не переобулся до сих пор. Антон почувствовал себя манипулятором, и ему стало стыдно. — Да, конечно, — ответил он, провожая Вовика до дверей. — Спасибо вам за помощь, Владимир. Мой привет Марии Леонидовне. — Передам, — обещал Вовик и упорхнул птичкой, сообразно своей фамилии. Антон вернулся в опустевший зал. Шпиллер репетировала со Сторож, Ковалевская, вместо того, чтобы повторять своё, села в первом ряду морально поддерживать подружку. Антон отчасти понимал ревность Анны к репертуару Лизаньки: после Легара русская музыка производила такой же эффект, как если после «Поцелуя» Климта сразу пойти смотреть на перовские «Проводы покойника». То есть, тоже взывала к чувствам, но обращалась к другой стороне сердца, той, что бьется вечно в тени печали. Ой, маменька–мать, куда мне любовь девать? То ли по полю развеять, то ли в землю закопать? Вопрос, отданный композитором Щедриным председательнице колхоза Варваре, был не праздный. Антон и сам задавался им — почти каждый день в последние полгода. И ему стало не по себе от мысли, что его каким-то мистическим образом затягивает этот сюжет о любовном треугольнике с несчастливым финалом.