Консерватория

Рождественский концерт устраивали в кирхе, вечером 25 декабря, по европейскому стилю. Зал украсили лаконично: свечи на подоконниках, еловые ветви в больших вазонах по обеим сторонам от алтаря, венок на входной двери. Капелла наконец-то оделась в свою парадную форму – мужчины пришли в черных строгих костюмах, женщины – в платьях в пол и белых шарфиках. Антон ради такого дела вытащил из глубин шкафа фрак, который покупал когда-то к конкурсу. Фрак, правда, оказался узковат – от долгого сидения на одном месте Антон разъелся. Но и это не испортило ему настроение. Он ощущал этот день как особенный. Даже несмотря на то, что праздник выпал на понедельник, Рождество всё делало необычным: небо – глубже, воздух – прозрачнее. Поскольку на концерт ожидался большой наплыв публики, артистам выделили помещение воскресной школы – это был просторный класс, в котором парты и стулья сдвинули к стенам. Здесь можно было сложить вещи и оставаться в ожидании выступления. В соседнем помещении - столовой - уже до концерта начали накрывать столы. Из кухни сладко и густо пахло булочками. - Рождественский обед для прихожан у нас уже был, а ужин – для вас, - сообщила пастор, немолодая худощавая женщина в годах, и дружески взяла под руку Скворцова-старшего: - Я не останусь до конца, а вы проследите, Леонид Григорьевич, чтобы все ваши люди были накормлены. Антона в капелле уже приветствовали как своего – на днях они выступали у него в институте на экзамене и поразили всех, включая ректора, своим Легаром. Расчет Вовика сработал на сто процентов, все-таки, художественное чутье у него было, этого не отнять. Лизаньке поставили четверку за изобретательность, хотя спела она очень посредственно. Правда, Вовик омрачил Антону экзамен тем, что носился со своей Берберовой, как курица с яйцом. А та вела себя как дочь фараона, хотя по сути своей была всего лишь низкопробной куртизанкой, о которой не стал бы писать оперы ни один уважающий себя композитор. После экзамена Арсеньев всем наливал на кафедре, но Антон не остался, потому что видел, как Вовик уходил с Берберовой. Чтобы не думать об этом весь вечер, он завалился на диван и включил себе «Платейю» в постановке Парижской оперы. В музыке он всегда находил утешение, хотя прежде никогда еще не нуждался в нем так остро, как сейчас. На рождественский концерт Вовик, не сговариваясь с Антоном, приехал во фраке. Антон помнил этот наряд по некоторым роликам из инстаграма и теперь, делая вид, что листает ноты, украдкой любовался его непривычно торжественным образом. Антон пел в концерте всего два номера: помимо арии баса из 57й кантаты Баха он почти в самый последний момент предложил Вовику канцону «Se Florindo è fedele» - свою любимую вещь Скарлатти, и Вовик включил ее в программу. Антон выбрал ее не без умысла, - теперь всё, что было связано с Вовиком, имело для него особое значение. Антон подавал знаки, надеясь, что Вовик однажды расшифрует их, но Вовик был в плену у Берберовой, опутан по рукам и ногам. Антон спел свои номера почти в самом начале, и до конца концерта слонялся без дела. В зале мест не осталось, поэтому ему пришлось стоять в дверях, но он все равно успел ощутить атмосферу и дух Рождества и во время собственного пения, и пока слушал капеллу. Вовик тоже выступил в одном из номеров как вокалист. Он исполнял масонскую кантату Моцарта для тенора и струнного ансамбля. Прежде Антон никогда не слышал масонскую музыку Моцарта, и эта песня тронула его сердце. Моцарт узнавался здесь в каждой ноте, а Вовик тонко понимал эту музыку, - не зря он выбрал себе такой ник в инстаграме (не считая той похабной цифры). В зале, освещенном одними только свечками, где во время его пения стояла удивительная тишина, Вовик и сам казался реинкарнацией какого-нибудь певца из 18 века. Его голос, сплетаясь со звуками струнных, погружал зал в иллюзию, что за дверями кирхи - какое-то иное время и пространство, может, старинный европейский город с узкими улочками в брусчатке, которая звонко поет под копытами многочисленных экипажей. Когда Вовик умолк, в зале несколько мгновений стояла глубокая тишина – словно публике требовалось сделать усилие, чтобы выбраться из временной петли и возвратиться из 18 века в сегодняшний день. В сердце Антона зажглась теплая искра, и он невольно прижал руки к груди, как в детстве, чтобы ее удержать. После концерта, чтобы не потерять это ощущение чуда, он хотел сразу уйти, но разговорился с кем-то из хористов, остался на ужин с капеллой и обнаружил себя за одним столом с Машей. На этот раз она встретила его как старого приятеля. Так же, как Вовик, она обладала высокой тактильностью – то и дело прислонялась к его плечу, брала его за руку, и, когда это произошло в десятый раз за вечер, Антон уже привык и перестал дергаться. Отчасти ему помогло расслабиться и подогретое вино, которое давали к ужину. Скоро Антона совсем отпустило, они уже болтали и со смехом вспоминали общих знакомых. Машина дочь Женя повисла на Антоне, стала называть его Тошей, а под конец и вовсе заснула у него на руках. Антона никогда особо не любили дети, а он их и тем более – но тут он даже не удивлялся. Ведь это были особенные – Машины – дети. Он вдруг вспомнил, почему ему всегда было с ней легко. Она никогда не задела его ни одним неделикатным словом. Так, она не спросила его о личном. Не пыталась давить на чувства. Просто была ему другом. Возле Маши Антон тем вечером забыл про свою вечно тянущую сердце тоску. Даже несмотря на то, что в начале ужина он увидел Берберову: она прошла мимо него с недовольным лицом и не поздоровалась. Вовик тоже не подошел к нему, хотя Антон и надеялся на какой-нибудь, пусть короткий, разговор. Он ждал фидбэка к своему выступлению и хотел выразить Вовику восторги от его масонской кантаты. Но навязываться не стал: Вовик перед началом ужина выглядел как будто расстроенным и за общий стол не сел, исчез где-то в служебных коридорах кирхи. У Антона возник порыв пойти за ним, но пошлый сюжет с любовным треугольником замаячил на горизонте, и он остался сидеть на месте. Пил Антон редко, и потому вино почти сразу ударило ему в голову. Он все еще контролировал себя, - просто перестал быть угрюмым, и все вокруг его забавляло: то, как некоторые хористы из капеллы мешали вино с чем-то покрепче, извлеченным из-под полы, то, как Лёник, старший Машин сын, катал из хлеба шарики, то, как у Маши надрывался телефон – на экране появлялась фотография того мужика в задротском галстуке, но без задротского галстука, а в еще более задротской рубашке в клетку и с подписью «Иван» - а Маша не видела этого, потому что смотрела на Антона. После очередного такого звонка Антон все же обратил внимание Маши на ее благоверного, она взяла трубку – и нахмурилась. Трубка сразу начала фонить довольно агрессивно, хотя слов было не разобрать. Маша отвечала коротко: «Да», «Были», «Со мной», «Поел», «Уже спит», «Скоро» и наконец «Что значит, не приедешь?». - Муж требует нас домой, - сказала она Антону расстроенно, завершив вызов. – Но забрать не сможет, уже выпил, пока ждал нас. Антон прикусил язык, чтобы не сказать о нем что-нибудь нелицеприятное. Впрочем, Маша повеселела так же быстро, как и расстроилась. - Придется опять просить Вовика нас подвезти. - Думаешь, он все еще здесь? - сказал Антон с сомнением. А про себя подумал: «Пусть будет чудо. Увидеть его сегодня, хотя бы на минуту, еще раз». - Он бы не уехал, не простившись, - сказала Маша, набирая номер, и после коротких переговоров сказала с удовлетворением: – Ждет нас в машине через пять минут. Надо будить Женю. - Не надо, - пожалел девочку Антон. – Давай лучше укроем курткой, и я донесу ее до машины. - Ладно, - согласилась Маша с улыбкой. – Хоть что-то не меняется… Помнишь, как ты мою скрипку из школы носил? Антон не помнил, но кивнул, улыбаясь в ответ. Они завернули спящую девочку в ее куртку, Маша оделась сама, одела сына и накинула Антону на плечи пальто. На ходу расцеловалась с кем-то из капеллы и двинулась на выход, крепко держа за руку сына. Антон пошел за ней, бережно удерживая ее дочку. Они вчетвером вышли на улицу – небо было ясное и звездное, утоптанный снег ломко хрустел под ногами. На обочине возле кирхи стоял одинокий Opel Corsa – в свете рыжих фонарей было не разобрать его цвет, но Антон был готов поклясться, что красный. На заднем стекле красовалась наклейка «Осторожно, за рулем тенор!». Водительская дверь открылась – и появился Вовик. Он был в совсем легкой дубленке, которую даже не застегнул – выпендривался. - Садись назад, - сказал Антон замешкавшейся Маше. – Я тебе подам Женю. А Лёник пускай едет на переднем сиденье. Все равно сейчас полиции на дорогах нет. - А ты? – спросила Маша. - Не беспокойся, я сам доберусь. Мне недалеко. Вовик не вмешивался в их разговор, только удивленно переводил взгляд с одного на другую. В свете рыжего фонаря, под которым происходила эта сцена, он казался совсем мальчишкой, и было даже странно, что такой юнец уже водит машину. Юнец – или ангел с фрески. Рождественское чудо, которое Антон себе загадал. Маша поцеловала Антона в щеку и забралась на заднее сиденье. Он наклонился, передавая ей ребенка, и закрыл дверцу. Вовик тем временем усадил и пристегнул Лёника, и они с Антоном столкнулись на полпути. Щеки Вовика уже потемнели от холода. Антон бросил на него взгляд, быстрый, чтобы не слишком раниться вновь о его красоту, такую недоступную и желанную. Во всяком случае, чудо все-таки случилось, и Антон не хотел быть неблагодарным. Он даже протянул Вовику руку на прощание. - Отличный концерт. Спасибо за приглашение, Владимир… И за Моцарта, - сказал он. – С Рождеством. - С Рождеством, Антон, - эхом откликнулся Вовик. Он все еще выглядел растерянным. Пальцы у него были ледяные. Антон тоже почувствовал, что замерзает, и поспешил вернуться в кирху. Там немногочисленные оставшиеся хористы уже в открытую распивали коньяк, достав откуда-то пластиковые рюмки. Одну из таких рюмок сразу вложили в руку Антону, в другую дали вилку с наколотой на нее оливкой. Антон выпил в честь праздника и поспешно закусил: коньяк был дешевый и пах спиртом. Начинались обычные пьяные разговоры, и Антон, нетерпимый к ним, вызвал такси и уехал домой. В ту ночь он долго не мог уснуть. Беспокойно ворочался с боку на бок, и так же беспокойно ворочались в голове мысли, сбивались испуганными птичьими стаями, и всё возвращались и возвращались к семейству Скворцовых. По законам жанра, сейчас у Антона должен был бы закрутиться роман с Машей, ренессанс его первой любви. Сюжетная логика требовала, чтобы Антон столкнулся лицом к лицу с ее мужем, старпером в задротском галстуке, и вступил с ним в борьбу за Машу. Старпер играл бы грязно, угрожал Антону, звонил по ночам. Возможно, друзья старпера или охрана старпера подстерегли и избили бы Антона около института. Потом Маша узнала бы и пришла к нему в больницу. Там бы они все решили. Выйдя из больницы, он должен был бы забрать ее из навороченной квартиры мужа и привезти к себе, в ипотечную однушку с мебелью из ikea… Он представил, как Маша с чемоданом и жмущимися к ней детьми останавливается на пороге его тесной квартиры, такая роскошная и вся неземная… На этом месте его прошиб холодный пот, и ему уже не показались такими глупыми притязания Берберовой на жениха с большой жилплощадью. Хотя Берберова все равно была дрянь, недостойная Вовика. Через мостик, перекинутый от Берберовой, мысли Антона обратились к Вовику. Привычная сладкая тоска вновь засаднила в сердце. Он вспомнил, каким хрупким был Вовик там, когда пел Моцарта, и после, возле кирхи, где Антон не мог позволить себе ничего больше рукопожатия... Тогда как в действительности ему хотелось бы сгрести Вовика в объятия, отогреть, стереть поцелуями печаль с его лица… «Свет очей моих, сокровище, самый драгоценный цветок в садах моего сердца... – думал Антон на пороге между сном и явью. – Можно ли глазам привыкнуть к солнцу и смотреть на него бесслёзно? Можно ли душе привыкнуть к чуду и встречать его бестрепетно?..». С этими мыслями он все глубже погружался в грёзы… Оставим его теперь, чтобы взглянуть на происходящее с некоторого расстояния. К примеру, должны ли мы принять его сторону? Разве он мотивирован не тем же эгоизмом, в котором давеча сам обвинял Луизу Берберову? Может, и его мотивы не так уж чисты. Может, и это тоже – не любовь, а желание обладать чем-то особенным, не как у всех - подобно тому, как Мизгирь воспылал страстью к Снегурочке, существу иного мира. Не видит ли Антон за образом Вовика собственные нереализованные возможности? Учеба в Москве, раскрученный инстаграм, внутренняя свобода ото всех правил, полное отсутствие трепета перед начальством... Для провинции Вовик и правда был существом из другого мира. Но купился бы Антон на прекрасные глаза и тонкую душу пианиста, если бы Вовик всю жизнь прожил в соседнем дворе, ходил в одну с ним музыкальную школу, учился в одном с ним институте? Взглянул бы на него Антон хотя бы раз? Или забыл бы так же, как забыл когда-то Машу, стёр вместе с другими детскими воспоминаниями? Мне это неизвестно, любезный читатель (или я только делаю вид, что неизвестно). Предоставим пока истории право развиваться по ее собственной логике. А Антон пускай подтвердит или опровергнет высказанные нами мысли, ведь это и его мысли тоже. Именно ему пришло на ум сравнить себя с Мизгирем. А это значит, что он ощущает себя пока недостойным своей Снегурочки. Но даже дистанция между ними, которая, как ему кажется, всегда была и всегда будет, нисколько не помогает охладить разум и утешить сердце: Антон думает о Вовике почти постоянно, мечтает о том, что когда-нибудь они станут близки. Антон не хочет ничего простого, он хочет тянуться к сложному, и всегда этого хотел. Может, однажды Вовик оценит эту преданность? Ведь и Снегурочка, прельстившаяся поначалу Лелем, в финале полюбила все-таки Мизгиря, простого купца, парня с рынка… Что ж, дадим и Антону шанс, которого заслуживает каждый влюбленный.