Консерватория

Вовик заявился к нему на следующий день с утра в институт. Антон был в своем классе и предавался бессмысленному созерцанию городских пейзажей через окно. В плену морозной мути улицы казались грязно-серо-коричневыми - еще один характерный поволжский цвет в уникальной местной палитре. Настроение у Антона было с самого утра меланхолично-созерцательное. Буквально за несколько минут до появления Вовика Антон как раз думал о нём, отчасти в лирическом ключе, а именно: представлял, как прижимает его к двери своего класса и целует взасос. От этой картины у Антона случился не вполне уместный прилив крови в пах, и разглядывание пейзажей должно было возыметь успокоительный эффект. Появление Вовика вновь направило мысли Антона в ненужное русло. Тем более, что Вовик был всклокочен, порывист и одет, как всегда, не по погоде. В легкой белой рубашке с расстегнутым воротом, в котором виднелся пестрый, будто бы женский, шейный платок, он напоминал какого-то анимешного персонажа – такими в японской анимации обычно рисовали древних духов, воплотившихся светлоокими юношами. - Есть минутка? - не здороваясь и не дожидаясь ответа, Вовик прошел в комнату и принес с собой ощущение весеннего ветра и запаха цветов, которым неоткуда было взяться в декабре. «Когда же мне не до тебя?» - подумал про себя с горькой усмешкой Антон. Среди других сочинений Пушкина он на удивление давно не вспоминал этот текст. - Для вас у меня всегда время найдется, - промямлил он и поспешно сел за стол, пока проблема в штанах не стала слишком заметна ее виновнику. - Присаживайтесь, Во… Владимир. Вовик с изяществом балетной примы упал на предложенный стул и сложил руки в замок на груди, закрываясь. - Итак, - сказал он. - Давно вы в действительности знакомы с моей сестрой? Антон криво улыбнулся, не понимая, к чему тот клонит. Он ожидал чего угодно, но не разговоров о Маше: этот сюжет он прожил и отпустил минувшей ночью. - Она сказала мне, у вас были отношения, - продолжал напирать Вовик. - Какого рода? - Отношения? - переспросил Антон, чувствуя себя позабавленным. – М-м, ну, пожалуй, дружеско-партнерские. - Конкретнее! Вовик был не пойми чем расстроен. Антон пожал плечами. - Конкретика стерлась за давностью лет. Во втором классе ходили вместе на ансамбль. После гуляли в парке. Играли в прятки, кормили птичек. Всё было целомудренно и под присмотром вашей маменьки. Можете спросить ее, она подтвердит. Если вспомнит меня. Вовик слегка сбавил обороты. - Мама умерла три года назад, - сказал он, отводя взгляд. Антон изумленно уставился на него. - Вот как? Мне жаль. Вовик оттолкнул от себя стул, встал, прошелся по комнате, остановился у окна, где давеча стоял Антон. Видимо, он тоже попал под воздействие этого унылого пейзажа. Антон обернулся к нему и смотрел теперь в его напряженную спину. - Я плохо помню вашу маму, - сказал он извиняющимся тоном. - Но она всегда была добра ко мне. От чего она умерла? Вовик нервно повел плечами. - Рак, - глухо сказал он. - Поздно обнаружили. - Мне жаль, - повторил Антон. Поникший Вовик напоминал теперь не анимешного героя, а нахохлившегося воробья. Антон поднялся и подошел к нему. Возбуждение прошло, и осталась только печаль и нежность. - Кто-нибудь был с ней рядом? Вовик шмыгнул носом – добегался в легкой дубленке, или, может, собирался плакать. - Мы все были, - сказал он после паузы. - Ездили к ней в больницу каждый день. Это было в ноябре. Холодно и слякотно… почти как сейчас. Вечно не найдешь место для парковки... Из консы звонили, грозили отчислением… Она таяла на глазах, а папа бодрился и говорил нам, что все будет нормально… И еще эти птицы… - тут Вовик совсем завис, уставившись в окно невидящим взглядом. - Птицы? Какие птицы? - осторожно спросил Антон. - Пока мама болела, я постоянно видел мертвых птиц на газонах. Как будто мне подавали знак… Он захлебнулся словами, и Антон сам не понял, как подошел к нему совсем близко. - Вовик, - сказал он. - Я сейчас обниму тебя, ладно? Вовик неопределенно мотнул головой - и сам уткнулся лбом ему в плечо. Антон привлек его к себе, тихонько поглаживая по спине. Он был смущен, но чувствовал, что делает всё правильно: Вовик нуждался в этом, хотя все еще был как натянутая струна. - Что у тебя случилось? - спросил Антон в его макушку, не замечая, как совершил этот переход на «ты». Вовик что-то пробормотал, но Антон уже сам понял, сложив два и два - поругались с Берберовой. Недаром ему казалось странным ее поведение в последнее время: лицо у нее было то виноватое, то злое - как у женщины, которая готовит своему мужчине неприятные известия. Может, встретила кого-то порешительней, или с квартирой побольше, - обычное дело. Серый свет дня заливал их. В детстве Антона всегда увозили на Рождество куда-нибудь в Европу, и теперь самым тягостным временем в Поволжье была для него именно эта унылая пора на излёте декабря. Но сейчас, рядом с Вовиком, ему и зима казалась весной, пусть немного сумрачной и задумчивой… Такой же, как и сам Вовик: ...так и ты смягчаешь зим моих суровость и вносишь в комнату, как новость, мимозы желтые цветы… Антон ощутил, как внутри разгорается искра чуда, которая все еще теплилась в его груди со вчерашнего вечера, и крепче прижал Вовика к себе. Тот что-то неразборчиво пробурчал у его плеча. - Что, Вовик? - спросил Антон тихо. - Так что ты собираешься делать? - спросил Вовик, неохотно отстраняясь. - Ты ее любишь? - Кого? - недоуменно уточнил Антон. Вовик раздраженно засопел. - Машу! - воскликнул он сердито и попытался вырваться, но Антон удержал его за плечи. - Погоди. Причем здесь вообще Маша? Ты решил, я угрожаю ее чести? Вовик вспыхнул: - Ничего я не решил. Но ты ученик Глухова! - И что? - Антон был совсем сбит с толку. - И то! - ответил Вовик, оттолкнул его и отскочил в сторону. – Не притворяйся, будто не знаешь. Глухов сделал всё, чтобы моего отца вышибли из института! Он и теперь вредит ему, через Коломейцева! Он всю жизнь против него интриговал! Донес на него, чтобы отца не пускали на конкурсы! Он был бы уже народным, если бы не твой Глухов! На глазах его заблестели злые слёзы, и Антон мог только диву даваться, в какой неадекват привела обыкновенно такого спокойного Вовика эта стерва Берберова. Что она ему наговорила? Касательно Глухова он не был удивлен - знал, что тот ради карьеры всегда готов был идти по головам - и раньше, обиняками, то же самое советовал и Антону. - Послушай, Вовик, - сказал Антон. – Не отрицаю, я учился у Глухова. Вокалу и актерскому мастерству. Если бы я взял от него что-то еще, то давно спел бы Бориса Годунова и Царя Египта в нашем театре. И, может, там поставили бы на меня спектакль. Что-нибудь из Моцарта, к примеру. Люблю Моцарта... А вместо этого приходится разгребать дерьмо за родственниками ректора. И, знаешь, если бы не ваша капелла, я бы не пел сейчас Баха, а сидел на кафедре с бумажками и выслушивал пошлости от Арсеньева! Ты думаешь, мне самому нравится то, что тут происходит? Нравится Глухов, их кумовство и дедовщина? Да конечно, не нравится! Я тоже хотел бы делать что-то настоящее! И, может быть, вчера у меня было самое счастливое Рождество в моей жизни… Потому что я провел его там, с вами. - Вот! И ты еще будешь меня уверять, что дело не в Маше? - воскликнул Вовик язвительно. Но в глаза Антону он не смотрел, и это было на него не похоже. - Ну какой же ты дурак, Скворцов, - не выдержал Антон. - Вроде, абсолютник, а слышишь только то, что хочешь! - Сам ты дурак, - возмутился Вовик, по-детски утирая глаза кулаком. - Всё я услышал, и про «Аиду», и про Моцарта… - Вот именно. Только я не о них говорил, – сказал Антон, – а об одном нашем общем знакомом. О Моцарте-69 из инстаграма, знаешь такого? Он самый тонкий и прекрасный музыкант из тех, что я встречал. Он столько людей делает счастливыми, он такой дерзкий и смелый, только страшно боится признаться, что и ему иногда нужна помощь. Вовик обхватил себя за плечи и вновь стал похож на замерзшего воробушка. - На что ты сердишься? - спросил Антон тихо. - Разве я не прав? - Да, прав! - ответил Вовик запальчиво. - Здесь я каждый день как будто на гребаной войне – в капелле, в институте… Я устал быть буфером между моим отцом и всеми этими Коломейцевыми и Глуховыми! Я хочу заниматься тем, что умею и люблю - музыкой, а не интригами! - В Москве никто не интригует? - возразил Антон. - В Москве я не вижу, как мой отец стареет и как моя сестра несчастлива в своем браке… Там я сам по себе, и меня судят по таланту, а не по фамилии, которая здесь половине города как кость в горле… - Закулисье везде одинаковое. И ты сам это знаешь, - сказал Антон. - Если сейчас ты здесь, значит, это зачем-то нужно. Тебе самому, твоей сестре, отцу, друзьям… Всем, кто тебя любит. И мне… ты тоже нужен. Как это оказалось легко произнести. Вовик порозовел щеками и отвернулся. - Ты опять сердишься? - спросил Антон со вздохом. - На то, что я сказал это вслух? Но тебе же это и так давно известно. И мое признание ни к чему тебя не обязывает, Вовик. Хочешь, сделаем вид, что этого разговора не было? - Почему мне хочется тебе верить? - спросил Вовик, нервно теребя край шторы. - Мне совсем не нравится это… Меня бесит то, что между нами происходит! - А что, по-твоему, происходит? - спросил Антон. Он протянул руку и осторожно положил ладонь Вовику на плечо. Тот не вырывался. - От меня уходит девушка, - сказал он глухим голосом, по-прежнему не глядя на Антона. - Кажется, всерьез и навсегда. Я должен быть сейчас у нее и пытаться ее вернуть, а вместо этого я здесь… Выясняю, что у тебя с моей сестрой. - Ты уже выяснил. У меня с ней ничего. Движемся дальше, - сказал Антон мягко. Он сам не понимал, откуда в нем вдруг взялась эта спокойная уверенность в том, как ему говорить и что делать с Вовиком. – Чем ты еще расстроен? Скажи, если дело во мне. Вовик бросил рассеянный взгляд за окно. Снаружи начался снегопад, окончательно размывая и без того неяркие краски. - Меня… бесит то, что меня тянет к тебе, - с заметным усилием выговорил он. – Отец сказал мне не верить ни одной живой душе, но тебе я хочу верить. Хочу, потому что я… мне… хорошо рядом с тобой, Антон. У Антона зашумело в ушах. - И мне с тобой хорошо, - сказал он, наполняясь робким и счастливым волнением. - И меня это совсем не бесит. Давай не будем торопиться. Просто поживем и посмотрим, что из этого выйдет. Вовик поднял голову и наконец-то посмотрел на него. Тем прямым взглядом, который так нравился Антону. Ресницы у него слиплись от недавних слёз, и Антона поразило, что Вовик совершенно не стесняется плакать. И выглядит при этом не стыдно, не стрёмно, а… нормально. Нет, не просто нормально. Он выглядел офигенно. Это нисколько не оскорбляло его красоту, более того, слезами он открывал Антону свою слабость, предлагал какой-то новый язык доверия, которого не было между ними прежде. И в его взгляде, устремленном на Антона, не было запрета. Скорее, чертовщина, прикрытая мнимой покорностью. В его глазах Антон с волнением узнал то, что уже видел прежде, - когда они вместе пели Легара, и в день конкурса, и когда Вовик слушал его Баха... Вовик отдавал ему инициативу. Антон шагнул навстречу, как привороженный, но Вовик не позволил ему сразу провалиться в омут. - Антон, подожди, - быстро произнес он. – Не думай, что это всё из-за Луизы. Я не нуждаюсь в утешении. Мне сейчас плохо, но к тебе я пришел не поэтому. - Я знаю, - тихо сказал Антон, хотя ничего он не знал до последнего мгновения, и даже был уверен, что Вовик прямо сейчас уйдет и опять оставит его с зияющей раной на сердце. Антон бы принял и такой исход. Но в тот момент, когда его будто кто-то толкнул сказать: «Я знаю» - слова эти стали правдой. Всё произошло совсем не так, как в Антоновых фантазиях. Антон просто коснулся щеки Вовика ладонью, и Вовик поднял лицо ему навстречу. Не было никаких грязных жестов и словечек, Антон не прижимал Вовика к стене, не забирался к нему в штаны, - и все равно ему моментально сорвало башню, от одного только поцелуя. Не потому, что Вовик как-то особенно целовался, - просто это был его Вовик. Вовик, которого он ждал всю жизнь, которого ему обещали синие тени на аллеях парка, и острые строчки нотного стана, и освобождающий ото всех земных невзгод взмах скрипичного смычка. Любовь мне сердце, как солнце, осветила*, - кажется, впервые Антон осознал, что все оперы, вся вокальная и инструментальная музыка, которую он когда-либо пел и играл (поет, играет, будет петь и играть) написаны о его любви, о нём, про него – про них двоих. Начало их романа было сумрачно-декабрьским, без порывов страсти, без сорванных гардин, без бурного секса на крышке рояля. Но все равно, сколько бы Антон ни навоображал себе прежде горячих сцен, как бы его ни утешали эти мечты в его одиночестве, - по-настоящему хорошо ему стало только теперь, когда реальный Вовик закинул руку ему за шею и прижался к нему, доверчиво и смело, как маленькая птичка, отыскавшая среди зимы источник тепла.