Консерватория

Ну, разумеется, в определенный момент робость ушла. Поцелуи углубились. И можно было потереться о бедро Вовика в знак своего желания. Понимая, что остановиться после этого будет совсем трудно, Антон неохотно разорвал поцелуй, сделал глубокий вдох – и на выдохе коротко засмеялся. - Что? – спросил Вовик, тоже невольно улыбаясь. - Я сам над собой. Был уверен, что упаду в обморок, если мы когда-нибудь станем целоваться… - Ты думал о наших поцелуях? - Угу… Часто, - Антон говорил это и сам себя не узнавал. Никакого стыда и неловкости не было. Хотелось нести всё, что в голову придет. Волшебство момента слишком сильно действовало на него, оттесняло на периферию сомнения в реальности происходящего - а вдруг морок сейчас рассеется и Вовик сбежит. Нет, Вовик все еще был здесь и смотрел на него знакомым ласковым взглядом. Хотелось дотрагиваться до него везде, заняться неспешным исследованием. Антон пока только начал, но уже отметил для себя некоторые детали. Вовик чувствительно реагировал на поцелуи в шею, а его мягкие вихры, если коснуться губами виска, щекотали лицо и посылали по телу приятные мурашки. - По закону жанра, сейчас непременно кто-нибудь припрется, - прошептал Антон сбивчиво. – Entra Amneris. Вовик едва слышно хмыкнул. - А я, стало быть, celeste Аида? - Может, я, - возразил Антон, и Вовик посмотрел на него с интересом. - У тебя… еще уроки сегодня? - спросил он, прислонясь к стене. Его зацелованные губы горели, и Антон не мог отвести от них взгляда. - Да, ансамбль у девочек и специальность у Венедиктова… хочешь, чтобы я сбежал с занятий?.. - Нет, - покачал головой Вовик. - Но и расставаться с тобой не хочу. - Я тоже, - ответил Антон, удерживая себя от того, чтобы не прижаться к нему всем телом вновь - так, он знал, будет только хуже (лучше!). - Подожди меня, если не спешишь. Сходим к твоим друзьям в кирху на концерт. - С чего ты решил, что у них концерт? - Ну, или на службу. У них вечно какой-то движ. Если ничего не будет, устроим движ сами. Твой синтезатор ведь еще там. - Хорошо, я подожду, - сказал Вовик покладисто. – Можем где-нибудь пообедать вместе. Только, наверное, в этот раз без кирхи. У меня ночью поезд, а я еще не собрал чемодан. Гастроли капеллы, - объяснил он в ответ на недоуменный взгляд Антона. Гастроли, конечно!.. Антон вспомнил, что слышал какие-то разговоры об этом среди хористов, но не придавал им значения, потому что его это никак не касалось… буквально до сегодняшнего утра. - Это всего на неделю, - ответил Вовик, увидев, как изменилось его лицо. - Неделю? – повторил Антон. Он отпустил Вовика и нервным движением потёр лоб. Его словно выбросило из мира грёз в неприглядную реальность. Он опять видел за окном грязно-бурый, в мельтешении снегопада, зимний город, дурацкую желтую занавеску на окне своего кабинета, которая давала обманчивое ощущение солнца, но солнца не было давно, кажется, с ноября… Он перевел на Вовика растерянный взгляд, и снова провалился в омут его красоты. - Во сколько у тебя поезд? – спросил он. – Я приеду тебя проводить. - С букетом роз? – засмеялся Вовик и тотчас смолк. – Антон, ты что. Там будет толпа. Мы не сможем нормально поговорить и попрощаться. - Да… да, наверное… ты прав, - сказал Антон скорбно. Он сам не ожидал, что его так расстроит это. Еще буквально час назад Вовик был персонажем в его воображении, с которым можно было делать все что угодно – и вот теперь он настолько стремительно воплотился и обрел собственную волю, что сознание не успевало подстроиться. Вовик склонил голову набок: - Антон. Это не потому, что я не хочу тебя там видеть. Просто мотаться ночью, по холоду тебе ни к чему. И это всего на неделю. Я вернусь, и мы снова будем вместе. Он произнес это мягко и так безыскусно, что у Антона снова сердце затрепетало. «Снова» давало ему надежду на продолжение, «вместе» говорило о том, что у них началось что-то более-менее серьезное, а в сочетании эти два простых слова будто оставляли Антону залог счастья и грядущего блаженства. - Вовик, - сказал он, отступая. – Иди, или я не смогу тебя отпустить. Похоже, Вовик понимал, что происходит с Антоном, лучше его самого. Он снова улыбнулся и напомнил: - Мы увидимся через два часа. Я буду ждать тебя на кафедре. И, прежде чем он ушел, они снова целовались, - потому что теперь это было можно. Потому что это было то, чего им обоим хотелось. Время до начала урока Антон использовал, чтобы немного прийти в себя и осознать случившееся. Насколько вообще велика была вероятность, что Вовик ответит положительно сразу на все его притязания? Почти по нулям, хотя Вовик казался человеком широких взглядов. И все же, так трудно было поверить, что это - всерьез, что это - с ним. Антон прислонился лбом к холодному стеклу. Губы саднило, сердце рвалось из груди. Ничего подобного не было у него с тех пор, как… да никогда, если подумать, не было. Нельзя же всерьез говорить, что та история… Но та история, разумеется, все еще имела над ним власть. Невольно она всколыхнула ему душу, поднимая со дна какую-то муть. Но он привычным усилием загнал ее обратно. Это уже не болело, но все еще омрачало ему жизнь иногда. В ослабленной форме он проходил что-то подобное в минувшем ноябре, когда увидел в инстаграме Вовика пост с Луизой… Впрочем, Антон был из породы тех, кто умирает от чего угодно, но только не от любви. Таким рассудочным людям, как он, даже черную меланхолию удавалось рано или поздно загнать в рамки. Недаром Газманов говорил ему тогда, что с его холодным умом следует идти на теоретика… От воспоминания о Газманове неприятно засаднило в груди. Антон знал, откуда взялось это ощущение – его вытолкнул на поверхность глубинный страх. Антон вдруг испугался, что в истории с Вовиком садится на ту же блевательную карусель, на которой уже катался прежде с Эдуардом Леопольдовичем… Правда, тогда обошлось без поцелуев, - Антон так никогда и не узнал вкус его губ, на которые несколько лет пялился, не узнал, чувствительная ли у того шея (признаться, он уже и не помнил, была ли она у него такой же красивой, как у Вовика). Но он вдруг остро почувствовал себя в тени Газманова и подумал, что, если история с Вовиком – нечто такое же мучительно-несбыточное?.. Появление девочек на время отвлекло его, как обычно, от тяжелых раздумий. У Ковалевской и Сторож, видимо, продолжался их конфетно-букетный период. Они пришли в одинаковых свитерах оверсайз с надписью на груди «I’m with her» и вывалили на Антона сотню подробностей о том, какую нашли симпатичную квартиру в хрущевке на Первомайской, чтобы встречать новый год вдвоем. Антон, чтобы прервать этот поток, дал им разбирать дуэт Лизы и Полины. Он рассчитывал, что в постановке «Пиковой дамы», которая должна была начаться уже в январе, отвоюет для них главные партии, справедливо полагая, что весь бюджет, заложенный на оперу, уйдет на приглашение Адамова - и сопрано будут выбирать из местных певиц. Ковалевская с ее вокальными успехами и дерзостью вполне могла претендовать на партию Лизы, в этом вопросе соперницей ей могла стать только Берберова, но Антон почему-то думал, что Луиза сейчас озаботится квартирным вопросом, а уж после - карьерным. Получить роль Графини для Сторож он не рассчитывал – ее наверняка отдадут Тюниной, у которой когда-то учился и сам звёздный мальчик Адамов. Для меццо, таким образом, оставалась только партия Полины – или Миловзора. Антон готов был драться за оба варианта до первой крови, даже с самим Арсеньевым, если придется. По уму, следовало бы и Венедиктова двигать на Елецкого, но Венедиктов методично рассылал свое резюме по оперным театрам центрального округа, и рассчитывать на него не имело смысла. К началу урока с Венедиктовым Антон уже почти совершенно пришел в себя, - перестал теребить губы, оставил в покое свои манжеты, которые то и дело нервно расстегивал и застегивал, - и вернулся в реальность. Девочки, уходя на новогодние праздники, поздравили его и снова вручили по коробке рафаэлок, как на первое сентября. - Мы ферреро роше хотели взять, но нам еще стипендию не начислили, - сообщили они и, хихикая, ушли. Венедиктов опоздал на пять минут и явился надутый от гордости – его позвали в филармонию на новогодний концерт заменить в двух дуэтных номерах заболевшего солиста. Это подтолкнуло его рассуждать об акустических свойствах филармонического зала, и Антон едва выпроводил его после урока. Поспешно накинув пальто и замотав шею шарфом, он запер кабинет и спустился на кафедру. Улегшееся за два часа волнение снова всколыхнулось, сердце билось быстро и заполошно. Кафедра уже тоже носила следы предпраздничного хаоса – прямо на столе совещаний красовалось несколько одноразовых тарелок с усохшим печеньем и мандаринками – вероятно, следы послеэкзаменационной попойки. Здесь же в беспорядке валялись афиши из оперного театра и филармонии с новогодней программой. Их, вероятно, притащили, чтобы повесить на доске объявлений, но никто не удосужился проследить, чтобы это было сделано – Стефанский обычно говорил, что за пиар сторонних организаций ему на кафедре не доплачивают. Сам Стефанский тоже был здесь и дубасил по клавиатуре – Арсенев вечно под конец года обнаруживал какие-то не доделанные дела и озадачивал его по самые брови, оттого они у Стефанского вечно были то хмуро сдвинуты, то изумленно подняты. Здесь же присутствовал Афонин – один из самых ленивых преподавателей кафедры. В институте его звали «блуждающий огонек»: Антон за годы работы видел его всего три или четыре раза на совместных пьянках, однажды - на совещании, и никогда – на экзаменах, где афонинские студенты пели неизменно плохо, поскольку тот считал ниже своего достоинства с ними заниматься. Арсеньев поговаривал его уволить, но всё тянул резину. В этом году, наконец, дело сдвинулось достаточно, чтобы перевести его на полставки, что дало Афонину повод появляться еще реже и ворчать еще больше. На Антона присутствующие не обратили внимания. Вовика не было, но Антон заметил его дубленку, небрежно брошенную на спинку одного из стульев, и толкнул дверь в выручай-комнату. Он испытал почти дежа вю, когда увидел Вовика за роялем. Тем более, что Вовик снова играл что-то незнакомое, руки опять были заняты двумя коробками рафаэлок, и сердце опять так же, как тогда, частило и трепыхалось где-то в горле. Вовик обернулся - и даже рот приоткрыл, как будто не зная, удивляться ему или смеяться. И Антона вдруг разом отпустила и недавняя тревога, и мучительные сомнения, и та история… У них с Вовиком была теперь своя, другая, - новая, которую они могли (хотели, собирались) написать вместе. - Вовик, - сказал Антон с запинкой. – Я провел лето в твоем инстаграме и осень – в самых диких фантазиях о тебе, но до сих пор не сказал тебе главное. Я люблю тебя. Я готов ждать тебя неделю, год, всю жизнь, если понадобится… И… еще я принес конфеты. Вовик не выбрал ни удивляться, ни смеяться. Он встал из-за рояля, шагнул к Антону и впечатал его в дверь. Обе коробки упали на пол. Но, как после написал Вовик Антону уже из поезда, при падении ни одна рафаэлка не пострадала.