Консерватория

Гастроли капеллы "Надежда" начались серией концертов в Уфе, а оттуда плавно перетекли в московский фестиваль "Путешествие в Рождество". Для Антона город без Вовика как будто опустел. Удивительно, как обесценились привычные прежде пейзажи. Так же мельтешили в предпраздничной суете люди, проезжали машины, разбрызгивая из-под колес грязный бурый снег, так же менялись с зеленого на красный сигналы светофоров на перекрестках - мир двигался механически, как фигурки в старинных часах. Стрелки ходили по кругу. Антон не находил себе места - то присаживался с книгой и не видел ни строчки, то включал музыку - и скоро ловил себя на том, что не слушает.  "Может, это нормально? - думал он, в очередной раз сидя над совсем остывшей кружкой кофе. - Может, моей жизни нужно сейчас взять паузу? Чтобы мне успеть заглянуть к себе в душу...". Картина открывалась странная, как во сне – будто знакомая, но размытая, в серо-коричневых тонах, как и пейзаж за окнами. На новый год Антона, как обычно, позвал к себе Федюня. В последние годы Антон всегда охотно принимал его приглашение: риска встретиться с отцом не было - тот нашел себе женщину и возил ее за границу на Рождество, племянники подросли и больше не раздражали плачем и капризами, и в дачном массиве, где Федюня недавно достроил свой дом, царствовала тишина, какую никогда, даже самой глубокой ночью, не услышишь в городе. У Федюни Антон чувствовал себя спокойно, как в детстве. Здесь не было шумных компаний, попоек, праздник проходил в семейном кругу. В самой большой комнате на первом этаже, совмещавшей в себе кухню и гостиную, поставили елку и накрыли стол. Оксана, жена Федюни, наготовила всякой еды, племянники рассказали по стишку с табуретки и отправились спать. Антон тоже ушел в свою комнату почти сразу после боя курантов. Оксана, раньше удивлявшаяся его манере сливаться с семейных посиделок, уже привыкла и ничего на этот раз не сказала. Тем более, чтобы присесть кому-то на уши, ей было достаточно и Федюни. Антон забрался под одеяло и некоторое время еще слышал снизу ее голос, звучащий взахлеб и без пауз для ответных реплик собеседника, - но вскоре в доме воцарилась тишина. Тихо было и на соседних участках, - в дачном массиве жило мало молодежи и детей, а среди стариков некому было барагозить даже в новый год. Антон лежал и смотрел в окно - небо сквозь щелочку штор было оранжевым от света факелов местного нефтеперерабатывающего завода, сжигавших излишки топлива, - «лисьих хвостов», как их здесь называли, - и по-зимнему низким. В комнате пахло древесиной и лаком - Федюня недавно закончил отделку второго этажа. Антону не спалось. Мысли его кружились, как ночные мотыльки, возле источника света. У его бессонницы были серые глаза, застенчивая улыбка и лучшее из имен. - Вова, Вовик, мой Вовик, - прошептал Антон, поворачиваясь на бок. Телефон беззвучно прожужжал, экран слабо засветился. Антон схватил его с затаенной надеждой, но это было новогоднее поздравление от мобильного оператора. С Вовиком они даже не подумали обменяться номерами. Антон вообще не любил раздавать свой номер, не любил переписки, чаты в мессенджерах, соцсети - и был в этом смысле человеком старомодным. Удалив сообщение от МТС и заодно почистив еще некоторое количество спама, он свернул все ненужные окна. Из-под значков мобильных приложений с заставки рабочего стола на него лукаво глянул Вовик в солнечных бликах. Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка... Антон даже после того конфуза не убрал его фотографию с экрана, а теперь уж подавно не собирался. Напротив. Недавно он распечатал ее и прикрепил дома над столом на пробковой доске. Раньше там висело только его семестровое расписание, он вообще не понимал, зачем туда еще что-то вешать, это ведь только отвлекает внимание и делает вид комнаты неопрятным… Но Вовик разрушил былые представления Антона о многих вещах, среди которых пробковая доска была далеко не на первом месте. Часы показывали половину второго, но у Антона как будто душа зудела. Понимая, что всё равно не уснет, он открыл инстаграм и вбил в поисковик имя своего Моцарта69. Антон не был в инстаграме с ноября, и с тех пор у Вовика на аккаунте появилось несколько новых постов, последний - меньше суток назад. Антон стал открывать их один за другим - это были свежие видео из Москвы, вперемешку с хористами капеллы и с незнакомыми Антону людьми - видимо, столичными приятелями Вовика. Они пели на разных площадках - начиная от уличных фестивальных и заканчивая чьими-то кухнями. Новогодняя Москва сияла огнями - над перекрытой для проезда Тверской свешивался купол из лампочек, такими же лампочками украсили многочисленные фестивальные площадки для выступления музыкантов и киоски с выпечкой и горячими напитками. В московской палитре краски были совсем другие, чем здесь, - вывески ярче, снег белее, небо выше, и вся эта иллюминация создавала ощущение бесконечного праздника. Как будто Москва была не реальным городом, а пряничным домиком, красивыми декорациями для фильма-сказки. Счастливое лицо Вовика периодически мелькало в кадре, - он был в своей стихии, там он не казался чужим, потерянным, как здесь, в тусклых вылинявших пейзажах Поволжья. Москва была ему к лицу. В сердце Антона шевельнулась обида и ревность. Пока он ходил здесь мрачный и нарочно не улыбался лишний раз - словно мог этим как-то оскорбить свою тоску по Вовику, Вовик там веселился от души и жил полной жизнью. У его роликов опять было много лайков, а какие-то наиболее досужие девицы и парни не стеснялись и продублировать сердечки в комментариях. Антон закусил губу. Надо было прекратить всё это, отключить телефон и ложиться, но он продолжал с каким-то затаенным удовольствием ковырять свою рану. Посмотрел всё, что было в Москве на фестивале "Путешествие в Рождество", посмотрел Уфу - там капелла выступала в каком-то ДК, - и на аккаунте осталось всего одно не открытое видео. Опубликовано оно было в середине декабря. Превью напоминало интерьер кирхи. Антон помедлил, раздумывая, хочет ли он увидеть, что там, но любопытство оказалось сильнее - и он все-таки нажал просмотр. И сразу услышал знакомую музыку вступления к арии баса в баховской 57й кантате. Снимал кто-то из зала, с рук, запись прыгала, на переднем плане маячили головы рассевшихся по лавочкам хористов. Оператор навел крупный план сначала на Антона, потом поспешно скользнул по музыкантам ансамбля, - и снова вернулся к Антону. Самого Вовика в кадре не было - Антон посмотрел и послушал ролик несколько раз от начала до конца. Вовик запостил в свой аккаунт видос без гламурной картинки и без собственного присутствия. Антон хорошо знал весь его контент и ничего подобного здесь прежде не встречал. Он открыл подпись и прочитал ответ на свои мысли: "Что важнее в искусстве - красота или честность? Я думаю, второе. И честность всегда красива сама по себе, без фильтров". Ниже были комментарии - Антон пролистал и их, все они либо сводились к вопросам "а это где?", "а это кто?", либо характеризовали самого Антона. Так Антон узнал о себе от подписчиков Вовика, что он "красава", "красавчик", "горячий пирожочек", "сладкий пирожочек", "похож на Снейпа", были и более откровенные вещи. Антон дочитывал ветку дискуссий уже с пылающими щеками. Вовик запостил его в свой аккаунт… И ведь они тогда еще даже не встречались... Антон не помнил, чтобы его снимали: когда он пел, то мало интересовался, какой эффект производит на зал. Ему важно было не солгать в интонации и провести должным образом музыкальную линию, чтобы не чувствовать себя виноватым перед композитором, чей опус он исполнял. Но своим репетиционным Бахом он был, в целом, доволен. Подписчики это тоже оценили - у ролика было больше лайков, чем у видоса с Луизой. Антон понял, что теперь точно не уснет. Он сунул телефон в карман пижамных штанов и спустился на первый этаж. В кухне-гостиной на диване сидел в одиночестве Федюня. Свет везде горел, даже елка мигала огоньками. А Федюня, низко склонившись над журнальным столиком с ополовиненной бутылкой и остатками закуски, подпирал голову руками и казался таким потерянным, что у Антона сжалось сердце. Оксана, судя по всему, ушла спать, и теперь Федюня занимался тем, чего никогда открыто не делал при ней - тупо напивался. При виде брата Федюня изобразил кривую улыбку. Антон покачал головой и сел рядом с ним. - Ты несчастлив, Федя? - спросил он, выкладывая телефон на стол возле миски с оливье. Федюня отвел взгляд. - Не знаю. Только недавно что-то накрыло…  Как будто искал одно, а нашел другое. Бог его знает, что правильно, что нет, -  они редко говорили по душам, но всегда с места в карьер. Федя никогда не удивлялся этим вопросам, как будто с детства сохранил привычку быть честным во всём с Антоном. - Тебе скоро сорок, и ты не знаешь, счастлив ли. Я бы так не хотел. Может, об этом пора всерьез подумать? Федя опрокинул в себя стакан и сморщился. - Да некогда думать... Надо делать дела. - Дела, - повторил Антон, хмурясь. – Послушай, зачем ты пьешь? - Ты как моя жена, - Федя налил себе еще. - Только не начинай пилить. - Федя, я тебя люблю. Скажи, почему ты это делаешь? Всё вот это? Почему бросил музыку? Ты ведь такой талантливый, и все это говорили в один голос… Неужели… из-за Эдуарда? Вопрос был острый, болезненный для обоих. Антону даже показалось, что Федя сейчас пошлет его куда подальше. Но грозовое облачко набежало на лицо брата и отступило. Федя отодвинул от себя стакан и тяжело вздохнул. - Да, из-за него. Понял, что никогда не стану большим музыкантом. - Надо же. А я наоборот. Из-за него решил петь. Федя покачал головой. - Какие разные результаты при одинаковых исходных данных... - Не одинаковых, - перебил Антон, слегка холодея внутри. – Федюня… Я хочу тебя кое с кем познакомить. Он подвинул к Феде свой телефон, и тот некоторое время смотрел на фото Вовика. - Кто это? - спросил он наконец. - Его зовут Владимир Скворцов. И… я пока ничего не знаю. Может, что-то получится, может - нет. Одно знаю - он нужен мне. Если не будет его - то никого не будет. Никогда. Я так решил. Федя посмотрел на него пристальным и как будто совершенно трезвым взглядом. - Какой ты счастливый, Антон, - сказал он тихо. - Как я завидую твоей внутренней свободе. - Моей внутренней чему? - растерялся Антон. - Ты шутишь? - Какие уж тут шутки. Ты всегда выбирал свою собственную сторону... Скрипку эту... все думали, что блажь, а ты с ней так носился... Потом ушел на вокал... Отца вот только обидел сильно, но это ничего, он примет, уже почти принял... он гордый, как и ты, упертый. - Ему на меня плевать, и всегда было, - сказал Антон запальчиво. Разговоры об отце его выводили из равновесия. Федя накрыл его руку своей, призывая успокоиться. - У него свое представление о счастье... – сказал он слегка заплетающимся голосом. - Ты не смейся, ты на него похож больше, чем думаешь. Он тоже меряет всё такими предельными категориями. Или «так», или «никак». Может, до вас обоих дойдет однажды. Оксана вон семейный ужин предлагает собрать, помирить вас. Но я знаю, что это не сработает... А что сработает - не знаю... Бог с ним... Как не сможете жить друг без друга, так и помиритесь. Всему свое время...  А ты... приходи как-нибудь к нам со своим Владимиром... Скворцовым... Я уж понял, что всё серьезно. Со времен Лены я у тебя такого серьезного лица не видел. Антон сглотнул комок в горле. - Спасибо, Федюня, - сказал он. - Лена - это была глупость, ошибка. А сейчас... Просто знаю откуда-то, что это моё. Судьба моя, рок, фатум. Как вот с Эдуардом было. Федя кивнул и снова посмотрел на фото. - Чем он занимается, твой Владимир? Пианист, что ли? - Пианист и оперный певец, - живо ответил Антон, едва сдерживаясь, чтобы не броситься Федюне на шею от переполняющего душу чувства благодарности. - Хочешь послушать? - Валяй, - сказал Федя, и, хотя он выбрал такое несерьезное слово, Антон почувствовал его поддержку и открыл инстаграм. Некоторое время они вместе залипали в телефон, Федюня при этом успел вручить Антону миску салата, чтобы брат не сидел без дела - совсем как в детстве, когда Антона можно было накормить только под просмотр мультиков. - Интересный мальчик, - сказал наконец Федюня. - Вокальных записей маловато, но в потенциале - настоящий драмтенор. - Серьезно? - удивился Антон. - Я был уверен, что лирический. - Нет, ты послушай его в среднем регистре... Впрочем, я в этом мало понимаю, - привычно пошел на попятный Федюня, но Антон знал, что слух у брата феноменальный и что он мог стать большим музыкантом, если бы не папины овощи. - Ты лучше сам мне спой, - продолжал Федюня, - если еще не ложишься. - Перебудим весь дом! - возразил Антон со смехом. После того, как Федюня принял его признание и историю про Вовика так благожелательно, ему стало легко на сердце. - Ну а ты из камерного репертуара что-нибудь, - предложил Федюня, извлекая из холодильника шампанское и доставая чистые фужеры. Антон прошел в угол, где стоял синтезатор, и остановился возле полки с нотами. В основном здесь были примитивные детские пьесы – старшего племянника в этом году отдали в музыкальную школу в класс фортепиано. Задумчиво ведя пальцами по корешкам, Антон увидел знакомое потрепанное издание и вытащил на свет. - Моему брату, - сказал он. – Шуберт. Цикл «Зимний путь». - Иди ты, - фыркнул Федя. Но отставил в сторону запотевшую бутылку и всерьез приготовился слушать. (При всем уважении к гению австрийского композитора, любезный читатель! Последнее сочинение Шуберта мало подходит для новогодней ночи. Трюк выполнен профессиональными меланхоликами – братьями Савельевыми. Не пытайтесь повторить!). Антон едва коснулся клавиш - и музыка сама повела его. Федюня слушал беззвучно, волнуясь, и Антон, подстегиваемый этим вниманием, двигался в мрачную глубину этого легендарного сочинения по заснеженной дороге, которая, как известно, завела своего лирического героя в тупик – на кладбище. На «Шарманке» Антону стало совсем невыносимо, он бросил эту музыку, не докончив, и по памяти заиграл Баха. Только после этого его отпустило. Духовная музыка всегда оказывала целительное влияние на его сердце. Меланхолия ушла. В груди снова бился Вовик - любовь и тоска, неутоленное желание и трепет восторга разливались в крови. Шампанское согрелось и перестало пузыриться в нетронутых фужерах. Антон сморгнул подступившие слезы и посмотрел на брата - тот тоже прятал глаза. Антон снова пересел к нему на диван. За эти несколько часов пения он слегка охрип, а Федя совершенно и окончательно протрезвел. - Федюня, ты ведь знал, что я никогда не женюсь? - спросил Антон. - Знал еще тогда, с самого начала, почему я пошел к Эдуарду? И почему потом ушел от него? - Нет, Антон, - покачал головой Федя. - Я не знал, но это не важно. Ты – мой единственный, любимый брат. Я всегда оставлял за тобой право искать своего собственного счастья. Такого, каким сам ты его видишь. Только ты всегда ищешь к нему самую трудную дорогу. Тебя всегда пугало всё, что казалось тебе простым. Антон, не скрываясь, вытер глаза. - Спасибо, - сказал он нетвердым голосом. - Я не знаю, что бы я делал, если бы мне пришлось выбирать между тобой и Вовиком. Федюня привлек его к себе и взъерошил ему волосы, как в детстве. - Любовь никогда не поставит тебя перед таким выбором, - сказал он негромко, но уверенно. – Или это не любовь. Снаружи, где-то в отдалении, запоздало громыхнул фейерверк. Вступал в свои права новый год -  суетный, хлопотный, как обычно, - но, похоже, самый счастливый в жизни Антона.