Консерватория

В первую послепраздничную неделю Арсеньев собрал совещание по «Пиковой даме». Как Антон и предполагал, бюджет ушел на приглашение Адамова, так что даже режиссера решили брать из местных. Арсеньев, ничтоже сумняшеся, пригласил Зару Михайловну Тендрякову из театра. Примадонна в анамнезе, Зара Михайловна пела теперь моржовые партии вроде старушки Лариной и, чтобы не остаться за бортом творческой жизни, отучилась в преклонном возрасте на режиссера, небезуспешно: в театре шла сейчас в ее постановке оперетта и несколько детских сказок. Арсеньев позвал ее в институт совместителем за три копейки, пообещав мировую славу. Подводные камни этой истории были понятны даже Антону: Тендрякова и Тюнина - доцент их кафедры - были в жестких контрах и общались всю жизнь сквозь зубы. В молодости они обе стояли на одних и тех же партиях и до сих пор за глаза не стеснялись поносить друг друга. Впрочем, теперь им как будто было нечего делить, если только Тендрякова не собиралась сама спеть тюнинскую Графиню. Собрание по «Пиковой» было назначено на 6 января. Дата была выбрана хитро – в институте до 10 января никаких событий не предполагалось, и многие преподаватели кафедры в это время калымили дедами морозами на частных заказах. Арсеньев таким образом отсекал значительную часть коллектива, чтобы распределить партии по своему усмотрению. Антон, понимая это, заранее вернулся в город от Федюни – присутствовать на собрании ему было необходимо, чтобы выбить у Арсеньева партии для своих студентов. Он, конечно, не мог не думать и про Вовика. Фестиваль в Москве официально длился до 12 января, но Вовику, если он хотел иметь в институте адекватную нагрузку, тоже нужно было появиться на этом собрании. Несколько раз Антон открывал и закрывал «в контакте» - его единственный способ связи с Вовиком. У Вовика была там полуфейковая страница без аватарки, на которую он заходил только по большим праздникам. Антон сидел над телефоном и остывшим кофе и думал, как ему поступить. Если он напишет Вовику, и Вовик придет на собрание – Арсеньев рано или поздно догадается, кто ему сообщил, и начнет Антону мстить. Если не напишет – как будет смотреть после Вовику в глаза? С тяжелым вздохом он открыл мессенджер. Сайт проинформировал его, что в последний раз Вовик заходил на свою страницу 3 января в 3:41 ночи. Там же была их короткая история переписки, вся уместившаяся на экран: «22 декабря Приветствую, Владимир, нашел вас здесь и решил добавиться. 23 декабря Привет, Антон! ^^ 27 декабря Спасибо за чудесный день, наши разговоры и :* и твои конфеты. Едим их прямо сейчас, всей капеллой. Кстати, при падении ни одна рафаэлка не пострадала :) С наступающим!» Антон еще раз вздохнул, глотнул холодного кофе и стал набирать сообщение. «Дорогой Вова, - написал он. Подумал, стёр, написал просто: - Вовик! Завтра в 12 часов на кафедре собрание. Утверждаем составы «Пиковой дамы». Пишу на всякий случай, вдруг ты уже в городе, а Арсеньев до тебя не дозвонился». Он отправил, перечитал и подумал, что это как-то сухо. Можно ли написать Вовику что-то нежное? Откровенное? Эмоциональное? Мне без тебя каждый час с год, если бы время мельчить, дробя… Мне даже синий небесный свод кажется каменным – без тебя… Как Вовик отнесся бы к таким вещам в своей личке? Антон слышал, что вконтик постоянно взламывают, выставляют частные переписки в каких-то специально созданных для этого группах из серии «Подслушано» (хотя по факту, скорее, «подсмотрено»). Прежде его это никогда не волновало – он крайне редко пользовался соцсетями и исключительно для деловой переписки. К счастью, в ту пору, когда началась (и закончилась) его история с Эдуардом, у него еще была кнопочная раскладушка… Он даже рассердился на себя, что так долго зависает на этом глупом вопросе. Наконец он придумал добавить два слова, из их недавнего разговора в институте: «Celeste Aida…», - и отправил эту фразу вторым сообщением, без какого-либо сопроводительного комментария. Если Вовик вспомнит тот разговор – он и так все поймет, а если не вспомнит – в многословности тем более нет смысла. Больше он к этой теме до конца дня не возвращался, а утром в районе девяти часов еще раз проверил «в контакте» – Вовик не заходил и сообщение оставалось непрочитанным. Наверное, завис в Москве со своей капеллой на все праздники… Что ж, за участие в фестивале им платили, и не по провинциальным, а по столичным тарифам… И все равно Антон ощутил тянущую тоску и даже не стал бриться. Щетина, он знал, ему не шла, но кого там впечатлять? Не до конца протрезвевшего Арсеньева? Тендрякову с Тюниной, годящихся ему в мамы? В этом упадническом настроении, которое подпитывала и погода – серая, промозглая, с внезапно просевшим снегом, из-под которого обнажились конфетти, бутылки и мандариновые корки – он доехал до института. В здании было пусто, и его шаги прозвучали по лестнице с таким гулом, как будто он попал в постановку «Дон Жуана», в роли Статуи Командора. Осовремененной Статуи Командора - с унылой небритой физиономией, намотанным в пять слоев вокруг шеи шарфом (он берег горло от малейшего сквозняка), ссутулившейся, с руками в карманах – мама вечно ему делала за это замечания в детстве, но руки постоянно мерзли, а ему, скрипачу, их надо было беречь. Таким угрюмым бирюком он поднялся на третий этаж, побрел по длинному коридору, и вот, в конце пути, неожиданно из-за поворота, ведущего к кафедре, ему навстречу вышел Вовик. Антон остановился и едва не отпрянул. В один миг его с ног до головы прошил страх – это был его застарелый страх проявить эмоции и быть неправильно понятым, или понятым правильно – и отвергнутым. Сердце будто ухнуло с горы, и тотчас взлетело, зачастило, забилось птицей, попавшей в силок. Хватило одного взгляда в глаза Вовику, чтобы Антон потерял голову. Он преодолел разделявшее их расстояние в один шаг, сгреб Вовика в охапку и, не соображая, где находится, прижался губами к его губам. Ощутил ответное движение и понял, что его сейчас унесет и он действительно хлопнется в обморок. Его шатнуло, они вдвоем налетели на стену и только после этого оторвались друг от друга. - Ты приехал, - прошептал Антон, от волнения ему отказал голос. – Вовик... Куда ты идешь?.. - Забыл телефон в машине… Ладно, обойдусь без него, - ответил Вовик, сияя всем собой – глазами, улыбкой, поднятым подбородком, открытой шеей, которую хотелось тоже покрыть поцелуями. - Я привез тебе из Москвы целый мешок конфет! Антон!.. Я скучал… - Ты приехал, - повторил Антон, потому что не в силах был больше ничего сказать. - Еще вчера утром, - кивнул Вовик. – Спасибо тебе за сообщение! Арсеньев меня не предупредил… Правда, мне и ловить особо нечего на этом заседании. Антон неохотно расцепил объятие. Его порыв был опасной глупостью, но только теперь до него начало доходить, как сильно он рисковал собой и Вовиком, поддаваясь нахлынувшим эмоциям. Он отступил, но Вовик поймал его за рукав и удержал. - За второе сообщение тоже спасибо, - добавил он, и взгляд его сделался лукавым. – Только я не понял, это было обращение - или подпись? Антон с мучительным трудом включился – и почувствовал, как смущением обжигает щеки. - Как ты хочешь, Вовик, - ответил он, отводя взгляд и снова поднимая его. – Можем… обсудить. - Обсудим, - сказал Вовик. – После заседания кафедры. Улыбка добавляла его лицу какой-то уязвимой нежности, и Антон с замиранием сердца подумал: как такое вообще возможно, что эти чувства адресованы - ему? - Тогда пойдем? – сказал он. – Заходи первый, я после. - Вот еще! – фыркнул Вовик. – Зайдем вместе. И сядем рядом. Я соскучился и не хочу опять разглядывать тебя через весь стол. - Опять? – повторил Антон механически. - Как на прошлом заседании, - пожал плечами Вовик. – Когда ты все время смотрел на меня и делал вид, что не смотришь. Антон покраснел повторно. - Это было так заметно? - Мне льстило твое внимание, - сказал Вовик. – И сбивало с толку. Ты был как Сфинкс. Я весь семестр не мог понять, что происходит. Иногда ты смотрел на меня так, словно я центр Вселенной, а иногда - словно я пустое место. - Ты никогда не был для меня пустым местом, - возразил Антон. Хотелось снова обнять его, зацеловать, завернуть в висящий тут же на стене гобелен, – дипломную работу прошлогоднего выпуска факультета дизайна – какие-то фантастические цветы, не то орхидеи, не то лилии – и унести на руках, как невесту, как чудо, как подарок… А вместо этого надо было идти на кафедру, выслушивать лепет Арсеньева, сражаться с ветряными мельницами… Но Вовик взял его за руку, и Антон невольно расправил плечи. В конце концов, он уже давно перестал быть мальчиком, ему шел тридцать первый год – когда, если не сейчас, начинать оперную карьеру? И пусть в «Пиковой даме» для него особо не было роли, кроме, разве что, моржей, - он больше не собирался отказываться ни от одного проекта. Просто потому что ему хотелось петь – и он умел это и любил больше всего на свете. С таким настроением он зашел на кафедру, проигнорировал недовольный взгляд Арсеньева, взял себе стул и поставил рядом со стулом Вовика. Народу было немного: присутствовали две экс-оперные дивы Тендрякова и Тюнина, вечно невозмутимый Севастьяныч, грустный Стефанский, от которого несло перегаром, и сам Арсеньев, с видом томным и страдающим. Дождавшись, пока Антон и Вовик сложат пальто и усядутся, он объявил начало заседания – и битва разгорелась. Впрочем, назвать это битвой было бы слишком громко, поскольку основной заводила – Глухов – на кафедре отсутствовал. Как Антон и предполагал, Тюнина предложила себя в качестве Графини и стала проталкивать своего студента на Елецкого. Антон озвучил на эту же партию кандидатуру Венедиктова, потом поддался Тюниной для виду, уступая, и, когда та потеряла интерес к дальнейшему обсуждению, сразу выдвинул Аню и Катю на Полину и Лизу. Это привело всех в замешательство, и Антон продолжал набрасывать аргументы, что девочки выиграли в ноябре конкурс, что они адекватны и обучаемы, в отличие от ряда других студенток (под другими он разумел племянницу ректора). Неожиданно для себя самого он предложил и кандидатуру Луизы – та была и впрямь неплохой певицей, но сделал он это, конечно, не ради нее, а ради Вовика. Спорить с ним было особо некому, да и не о чем – бакалавры этого года смотрелись объективно сильнее жалкой кучки оставшихся на факультете магистров. Упомянул Антон и глуховского Стёпу – правда, ему оставалась разве что моржовая роль Сурина. - Томского-то забыли, - вмешалась Тендрякова, когда все уже собрались расходиться. – Есть у вас кто-нибудь на Томского? - Мой Павлик споет, - быстро отреагировала Тюнина. - Что, и Томского, и Елецкого сразу? – наконец дала волю сарказму Тендрякова. – А в совместных сценах как? «Тихо сам с собою я веду беседу»? - Павлик не потянет Томского, там ломовая партия, а он лирический, - всплеснул руками Арсеньев. – Я же говорил, опера неудачная, петь ее некому… Вовик, не скрываясь, засмеялся. - Это не опера неудачная, это кто-то кадрами не занимается, - впервые подал голос Севастьяныч. Арсеньев побледнел от злости, а Севастьяныч спокойно продолжал: - А певцы найдутся. Вон у нас молодые кадры в преподавательском составе, - он кивнул на Антона и Вовика. - Пускай Антон Антонович споет Томского. - Да Христос вам навстречу, Иван Севастьяныч, - взвизгнул Арсеньев. – Антону Антоновичу это высоко. Вовик в этот момент повернулся лицом к Антону и толкнул его в бок под столом. Антон от неожиданности тихо охнул и поднялся, как школьник на уроке. - Вообще-то, мне нормально, я и «соль» беру, - сказал он и снова сел. - Вот, пожалуйста, Франц Иосифович, - хмыкнул Севастьяныч. – Я же говорю, не занимаетесь кадрами, не знаете, кто у вас что может. Ярлыки, опять же, навешиваете. А мое мнение такое – прежде, чем из педагогического людей звать, своим дайте возможность поработать. - А кого это мы из педагогического позвали? – встрепенулась Тюнина. - Забыл сказать, коллеги, - елейно произнес Арсеньев, раздувая при этом ноздри от ярости. – Я тут обратился для укрепления наших составов на родственную кафедру в педагогическом университете… По какой-то причине они не смогли сегодня здесь присутствовать, но… В этот момент дверь, взвизгнув, открылась. - Прошу у вас извиненья… Я опоздал немного, - произнес голос, одновременно забытый и знакомый. Сердце Антона во второй раз за день ухнуло вниз. На пороге кафедры стоял Эдуард Леопольдович Газманов, собственной персоной. Постаревший, поседевший, но все еще статный и красивый последней зрелой красотой. Его Эдуард.