Консерватория

- Что-то случилось? – спросил Вовик. Они сидели в его Опеле, Антон держал в руках пакет с московскими конфетами – конфеты были хорошие, шоколадные, в ярких обертках, - всякие «Красные шапочки», «Мишки в лесу» - и пакет тоже был яркий, стилизованный под советские школьные подарки. Такие подарки продавались сейчас на новый год в ГУМе и напоминали Антону самое раннее детство. Вовик как-то угадал, что Антону должны понравиться такие, - это были любимые конфеты Федюни, сам Антон их почти не застал: в девяностые, на которые пришлось его детство, на рынок уже хлынул поток всяких сникерсов и твиксов. Антон и правда некоторое время доставал из пакета конфету за конфетой и рассматривал их, чтобы как-то успокоиться. У Федюни долгое время хранилась коллекция фантиков – интересно, жива она сейчас? Вовик грел машину. Они не обсуждали, что будет дальше – просто вышли после заседания вдвоем и спустились вниз, на улицу. Пришлось какое-то время идти по рыхлой липкой снежной грязи – Вовик запарковался на стоянке неподалеку, оставив свое смешное красное авто под присмотром конного памятника Чапаеву. Садясь в машину, Антон постучал ботинкам друг об друга, чтобы стряхнуть налипший снег, и все равно притащил с собой в машину грязный сугроб. Вовик взял что-то с заднего сиденья и протянул ему. Это и оказался тот самый пакет с шоколадками. Вовик куда лучше подготовился к их встрече. Антон вот даже не удосужился побриться… - Мне не понравилось, как Арсеньев разговаривает с нами и ведет дела, - продолжал Вовик, включая дворники. – Он тот еще токсичный дурак. Но Томского тебе отдаст. Даже не сомневайся. - Я знаю. Все нормально, - сказал Антон. – Поехали домой. - К тебе или ко мне? Вопрос прозвучал двусмысленно. Антон поднял взгляд от конфет. Вовик быстро улыбнулся ему, будто солнце на мгновение показалось из-за низких туч. - Ко мне, - ответил Антон. - Съешь шоколадку, Гарри, - посоветовал Вовик. - Давай, я тебе выберу, - он склонился к пакету и мазнул Антона кудрями по щеке. - Вот, эта – самая вкусная, по версии меня: я больше всего люблю грильяж. Он дождался, когда Антон положит конфету в рот, и только после этого повернул ключ. - Адрес-то скажешь? - Маяковского, 22, - очнулся Антон. – Здесь недалеко. Вовик больше ни о чем не спрашивал, включил музыку и тронулся с места. Антона все еще немного потряхивало, и он сам злился на себя за такую реакцию. Ведь они с Эдуардом едва обменялись парой слов сегодня. Что, собственно, тот ему сказал? «Здравствуй, Антоша. Я следил за твоими успехами. Ты не женился?» – ничего вызывающего. И в то же время – яд в каждом слове… Антон много лет таскал в багаже своего сердца чувство бессилия и опустошенности от их последнего с Эдуардом разговора – больше десяти лет прошло, а он все еще помнил взгляд холодный... И эту проповедь... Но вас я не виню… Неправда, Антон винил, и злился, и страдал, и любил, все еще, после-стольких-лет, всегда. Газманов одной левой вышиб его из равновесия. Дементор хренов. Даже шоколадка не спасала от возникшей на языке горечи… Антон украдкой взглянул на Вовика и подумал, сможет ли когда-нибудь рассказать ему… Они встали на светофоре, за квартал до дома, и он вдруг вернулся в реальность и стал прислушиваться к музыке, игравшей в машине. - Это двадцать третий концерт? Трифонов? – спросил он. - Даже настолько хорошо знаешь Моцарта? – почти не удивился Вовик. - Просто люблю Трифонова. Светофор переключился, и через минуту они уже въезжали в крошечный Антонов двор. Вовик кое-как пристроился у стены – на праздники половина соседей побросала свои машины, и теперь те создавали непривычный рельеф двора, превратившись в унылые сугробы. Антон неспешно отстегнул ремень безопасности. Вовик снова взглянул на него и коснулся его руки. - Не помогла шоколадка? – спросил он проницательно. – Хочешь, поедем в какой-нибудь бар? - Нет, - отказался Антон, удерживая его руку в своей. У Вовика были в кои то веки теплые пальцы, даже горячие, и Антону вдруг захотелось поцеловать их, один за другим, каждый, а после – каждую косточку, и запястье, хрупкость которого как будто еще с тех пор помнили его губы… Эдуард словно испарился, исчез, остались они одни с Вовиком, размазанная неопрятная зима за окном, серо-голубая стена Антонова дома – и музыка Моцарта, которая обнимала их и прятала от всего дурного, несла утешение. На мгновение Антон еще запарился мыслями о своей дурацкой щетине, о том, что дома, кажется, нет еды и полы не мыты с прошлого года, - и отпустил их все, словно никчемные воздушные шарики. Вовик был здесь, все остальное казалось несущественным и поправимым. Они поднялись на четвертый этаж – в подъезде было тихо, с улицы доносился редкий гул проезжающих машин: город спал в праздничную субботу так же, как и в любую обычную. В квартире Вовик быстро разулся, повесил дубленку на крючок в прихожей так по-свойски, словно уже бывал здесь много раз, и прошел в комнату, сразу к полке с пластинками. - Винил? Серьезно? Ух ты! – сказал он, оглядываясь через плечо на Антона. – Я думал, такое сейчас слушает только мой папа. Можно? - Угу, - благословил Антон. Он прислонился к дверному косяку и молча наблюдал, как Вовик перебирает пластинки. Узкие штаны Вовика замечательно обтягивали его задницу – «Оскара» дизайнеру таких брюк, - а какая-то бесформенная кофта, как у Эскамильо, и носки с нарисованными корги довершали образ. Цветы на кофте были крупные и делали облик Вовика еще более юным и уязвимым. Корги на носках были смешные, лохматые – похожие на Вовика. Антон на некоторое время залип и перестал слушать восторженные комментарии Вовика о коллекции винила. Было во всем этом что-то нереальное. Утреннее отчаяние, дурацкое заседание кафедры, появление Эдуарда (entra Amneris), и вот теперь – Вовик здесь, в Антоновой квартире. В квартире, куда Антон не спешил приглашать даже хороших приятелей, с которыми был знаком давно. В последний раз к нему заходил сюда Миша из «Матрёшек», почти год назад, - Антон ездил тогда в Москву и привёз по его заказу набор струн для гитары. Миша не прошел тогда дальше порога и от чая отказался, сославшись на репетицию, - к огромному облегчению Антона, который чувствовал себя стесненно рядом с кем-то, даже у себя дома. По этой же причине он никогда не бывал в гостях, за исключением дома Федюни, - и в институте добился, чтобы в его класс не пускали никаких других преподавателей и чужих студентов. Вовик, напротив, смотрелся – и ощущался – здесь органично. Комната от его присутствия словно ожила, отозвалась ему. «Надо будет шторы постирать и вообще, может, ремонт… потолки побелить пора… и стены бы перекрасить…», - подумал Антон рассеянно, а сам смотрел на Вовика и не мог насмотреться. Вовик наконец остановил свой выбор на какой-то пластинке и, сияя, как только один он умел, обернулся к Антону:  - У тебя для них и патефон есть? Поставишь? Это был хороший повод подойти ближе – потому что Антона вдруг охватила робость. Он шагнул навстречу и бросил взгляд на конверт. Моцарт, кто же еще. Вовик выбрал Сорок первую симфонию «Юпитер». Только пятиголосного контрапункта им сейчас и не хватало... Но Антон не стал спорить. Он взял пластинку и переставил проигрыватель с подоконника на стол. Вовик подошел, с любопытством наблюдая, как Антон возится с «патефоном», и перевел взгляд на пробковую доску над столом. - Я не помню такую фотографию, - сообщил он, задумчиво разглядывая собственное изображение. – Это ведь она была у тебя в тот раз на телефоне? Где ты ее нашел? - Это скрин из видео, - сказал Антон, краснея и не глядя на него – он протирал тряпочкой пластинку от пыли. – Из твоего инстаграма. «Весна» Вивальди. - А… Ну да… - отозвался Вовик. – Это в Коломенском. Там как раз яблони цвели, и мы не придумали ничего умнее, чем сыграть под ними Вивальди. - «Мы»? - Я поехал с девушкой, она снимала видео. - С твоей девушкой? – уточнил Антон, откладывая тряпочку. На Вовика он по-прежнему не смотрел. - Просто с девушкой. Моя подруга еще со времен композиторского. Тебе так нравится этот кадр? Антон пожал плечами. - Мне так нравишься ты, - сказал он. – И видео было хорошее. Ты в нем светишься, буквально. Но я тебя там как будто не узнаю... Вроде, ты, а вроде, кто-то другой. Более… несерьезный, что ли. - Я тогда и был несерьезным. Сейчас бы, наверное, даже музыку другую выбрал. Из «Времен года» Чайковского… «Май». Можно будет записать весной. - У нас возле института раньше росли яблоневые деревья, - вспомнил Антон. – Но их все вырубили недавно, незадолго до твоего приезда... Устраивайся, где тебе удобно. Я поставлю чайник. Он опустил иглу на пластинку, подкрутил колонки и ушел на кухню. Ему необходима была пауза, чтобы перевести дыхание. Когда он вернулся в комнату с подносом – чай, наскоро собранные бутерброды и несколько тарталеток, конфеты из подарка – Вовик чинно сидел на диване. Он был погружен в Моцарта и взглянул на Антона с какой-то растерянной улыбкой, - Антон и сам бывал застигнут врасплох, если его отвлекали от прослушивания музыки. Антон не стал заморачиваться с сервировкой и просто сел рядом, поставив поднос между ними – чтобы не было соблазна касаться Вовика и мешать ему. Они поели в молчании, - дослушали пластинку до конца. - Перевернуть? - спросил Антон. - Подожди, - остановил Вовик и взглянул на него серьезно и пристально. - Не хочешь поговорить о том, что у тебя случилось? Антон вздохнул. Не хотелось портить день разговорами об Эдуарде, но у него была и своя провинность перед Вовиком. - Я рассказал о тебе брату, - нехотя признался он. - Не мог сдержаться. И показал твое фото. Может, это неправильно, ведь я не посоветовался с тобой. Но Федя… Я очень его люблю, и мне надо было знать, как он отнесется. У меня нет никого ближе. Не было… до тебя, Вовик. Прости, если это было слишком поспешно для... нас. Вовик чуть-чуть нахмурился. - Не слишком. У наших отношений нет испытательного срока, - сказал он. - Что тебе ответил брат? - Что ты похож на ангела и что мне повезло, - перевел Антон с Фединого на свой. Вовик смущенно опустил ресницы. - Мне очень приятно познакомиться с твоим братом, хотя бы заочно. Я еще ничего не рассказывал Маше... Антона как обухом по голове ударили. Он был так поглощен своим чувством к Вовику в эти дни, - вернее, к идее Вовика, образу Вовика, сферическому Вовику в вакууме, - что напрочь забыл о досадном факте Машиного с Вовиком родства. – Ты слишком много думаешь, - сказал Вовик ласково. - Если ты не хочешь, я ей вообще ничего не скажу. - Нет, - покачал головой Антон. – Дело не в Маше… ни в ком вообще. Кроме меня. Мне просто очень страшно ошибиться, – он вскинул взгляд на Вовика, хотя это далось ему не без усилия. – У меня… нет опыта таких отношений. Ты – это впервые. Хочу, чтобы ты знал. Я боюсь сделать что-нибудь не так. Потому что ты дорогой мне человек. - Всё хорошо, - сказал Вовик. Он отставил поднос на пол и придвинулся к Антону. – Всё в порядке. Это не было фигурой речи. Вовик, похоже, действительно хотел его поддержать - и сам волновался не меньше его. И он совсем не выглядел самоуверенным или опытным. Почему-то от этого стало легче. Антон подался вперед, привлекая его к себе, пропуская сквозь пальцы его мягкие кудри. - Скажи, если тебе что-то не понравится или покажется неправильным, - прошептал он Вовику куда-то между ухом и шеей. – Слышишь? Хороший мой… - Мне… всё нравится, - так же едва слышно отозвался Вовик. Сердце у него частило, Антон чувствовал его пульс под своими губами. Еще раз мелькнула мысль о том, что надо было побриться, и исчезла – Антон откинулся на диван, увлекая Вовика за собой, забираясь руками под его цветастую кофту и целуя - наконец-то везде, где мог дотянуться.