Консерватория

Сумерки были синие, небо по окоему еще оставалось прозрачным: очистилось к вечеру, будто тоже готовилось к праздничной рождественской ночи. Сверху на нем уже проступали все заметнее зимние звезды. Вовик дремал - Антона не переставала удивлять эта способность Скворцовых вырубаться где угодно, сам он был на такое не способен и очень плохо засыпал где-то вне дома. В полумраке комнаты Вовик опять выглядел совсем мальчишкой: волосы разметались по подушке, губы приоткрыты... Только на шее темнело несколько пятен - следы слишком интенсивных поцелуев, когда Антон не рассчитал силы. Ему и стыдно, и сладко было видеть эти отметины на Вовике. Теперь уж не походит с открытым горлом - и пусть, его красивую шею должен видеть только Антон, остальные не заслужили такого счастья... В теле была приятная истома. Антон хотел спать, хотел обниматься, хотел немного попозже повторить еще раз. Может, даже поменяться ролями. Видимо, вайбы "Моцарта 69" влияли на него. В сочетании с похабным ником искренность и чистота эмоций Вовика сбивали Антона с толку. Антон, личная жизнь которого началась и закончилась страшно вспомнить сколько лет назад, был ошеломлен происходящим, но теперь, когда страсти улеглись, мог оценивать случившееся более здраво: они с Вовиком оба одинаково нервничали, волновались, одинаково хотели быть заботливыми друг с другом. Вовик вел себя не как тот, кто легко меняет партнеров. Он не выглядел порочным. Даже наоборот. Правда, эти сигналы Антон различал в тот момент с трудом, потому что на него обрушился такой шквал ощущений, когда Вовик опустился на него сверху… мир распадался на детали - закушенная губа Вовика, сведенные брови, взгляд из-под ресниц и поверх всего этого - словно теплое море его обнимало... "Неужели это правда? Неужели это со мной? Про меня?" - эти вопросы пришли позже, в тот момент он совершенно не мог думать, его задача свелась к тому, чтобы не сделать что-то резкое, неуклюжее, - не навредить от избытка чувств и недостатка опыта... Не то чтобы Антон избегал раньше отношений - скорее, отношения избегали его и вечно привносили в его жизнь какой-то дикий кринж. После трудного года с Леной он сделал еще одну попытку встречаться с девушкой - это была студентка с факультета дизайна, но у них тоже ничего не вышло, потому что она оказалась более травмированной, чем сам Антон, а этого уж он вынести не мог. И еще как-то раз, пару лет назад, он чуть не переспал с одним хореографом, очень громко похвалявшимся своей балетной растяжкой. Когда у них все-таки дошло до дела, после долгих присматриваний, хождений вокруг да около и невнятных намеков, хореограф напился до беспамятства и наблевал на диван, так что Антону пришлось вместо героя-любовника стать нянькой и везти его на такси домой, потому что взаимодействие с бесчувственным телом было в представлении Антона сродни некрофилии. С тех пор он перестал приглашать посторонних к себе домой - и отказался от идеи вытеснить грубой физикой из своего сердца возвышенную лирику неразделенной любви к Эдуарду. Ни женщины, ни мужчины долгое время не имели над ним власти - не считая воображаемых героев: Шаляпина, Реми, Хворостовского, Бартоли, Нетребко... Сам он, в свою очередь, тоже успел за годы преподавания неоднократно подвизаться в роли персонажа грёз для нескольких поколений начинающих вокалистов. Он принципиально не спал со своими студентами - настоящими и бывшими, хотя инициатива с их стороны поступала едва ли не каждый год. Его мрачность придавала ему в глазах девушек романтический ореол, который быстро рассеивался, когда Антон оказывался не мистером Дарси, не Онегиным, не Демоном, не Снейпом - и никем из кумиров современной молодежи - а просто обычным ворчливым преподом. Появление Вовика было не похоже ни на что из его прежней жизни, это привело Антона в растерянность, замешательство, а после повергло в глубокие бездны мрака - и вознесло к небесам, в которых сегодня сияла вполне осязаемая Вифлиемская звезда. Антон склонился и поцеловал Вовика в лоб с чувством бесконечной благодарности. "Даже если бы ты никогда не выбрал меня, - думал он с гулко бьющимся сердцем, - я бы все равно выбирал тебя каждый раз и никогда не взглянул на кого-нибудь еще". Вовик завозился, потягиваясь, открыл глаза - и перекатился поближе к Антону. - Я, кажется, уснул, - сказал он без тени раскаяния, слегка хрипловатым спросонья голосом, от которого по телу Антона побежали сладкие мурашки. - Мне даже что-то снилось... Кажется, это был здоровенный бифштекс. Антон тихо хмыкнул. - Попробую организовать что-нибудь поесть, но бифштекс не обещаю. Ты как? - добавил он с волнением. - Нормально, - сказал Вовик. Он уткнулся Антону в плечо, и тот не удержался обнять его и легонько потянуть за растрепанные кудри. - Вовик... У тебя завтра нет концерта? - Нет... Отец хотел, но вся капелла взвыла, - отозвался Вовик. - Мы и так работали в новогоднюю ночь... Поэтому все потребовали выходной. И вообще... Рождество - праздник, который надо проводить с близкими. - Я слышал у вас Чеснокова… - вспомнил Антон. - Выходит, православная духовная музыка тоже есть в репертуаре? - Есть, конечно. Только она не так востребована, как европейская. - А кто это решает? - Ну, в основном, продюсер, - Вовик еще раз потянулся, как кошка, и отстранился от Антона, который своей болтовней не давал ему снова задремать. - У отца есть друг, который занимается нашими гастролями в Москве… он, кстати, и Адамова продюсирует. - Адамов, - фыркнул Антон. - Он действительно так хорош? Вовик даже приподнял голову с подушки. - Валентин - выдающийся артист, - сказал он серьезно. - Это настоящее счастье - услышать его в Германе. Он сейчас сотрудничает с несколькими московскими театрами и даже спел в Большом. У Антона заурчало в животе. - Пойду соображу нам ужин. Я не готов говорить об Адамове на пустой желудок, - сообщил он и, оставив на лбу Вовика еще один поцелуй, вылез из-под одеяла. Одежда, разбросанная по комнате вокруг дивана, являла собой непривычное зрелище. Сам диван им пришлось давеча экстренно раскладывать, когда стало понятно, что оба готовы зайти дальше поцелуев. У Антона слегка дрожали руки, когда он вытаскивал из диванного короба белье и стелил его. Он не был вполне уверен, что белье достаточно свежее - и вообще, он в тот момент еще сильно парился происходящим, опять пришла на ум щетина и то, что свою любовь надо носить на руках и бросать к ее ногам города, а не подносить бутерброды из прошлогодней колбасы... Но когда Вовик, не отводя взгляда от его лица, стал стягивать с себя оставшуюся одежду, Антона будто морской волной захлестнуло. Теперь схлынувшая волна вынесла на берег последствия шторма: собственные трусы он нашел на столе рядом с проигрывателем и подносом, там же скучал один носок Вовика. Свои носки Антон искать даже не пытался, натянул трусы и ушел на кухню. Холодильник напомнил Антону давно минувшие студенческие времена - в нем было пусто и уныло. Остатки колбасы, несколько картофелин, пакет молока... "Будет пюре! - решил Антон. - С колбасой". И, включив плиту, поставил картофелины вариться прямо в шкурке. Верхний свет зажигать не хотелось, словно волшебство от этого могло рассеяться. Антон достал из ящика несколько свечек, завалявшихся у него с прошлых новогодних праздников - подарок студентов - и расставил их на столешнице и подоконнике. В густеющей дымке за окном светились окошки частного сектора, ровными столбиками поднимался дым из труб, в отдалении будто в воздухе застыли гирлянды огней - уже почти неразличимые в темноте девятиэтажки. Вовик шумел водой в ванной, а потом пришел в кухню к Антону, при параде: в трусах и этой невероятной бесформенной кофте. Уселся за стол и подпер щеку ладонью, явив собой таким образом случайный Ренессанс: свечки бросали на его лицо мягкий свет, в очередной раз подчеркивая его иконописность. Он молчал, но молчание было уютным. В чайнике фыркала, закипая, вода. Из коробки с чаем пахло апельсиновыми корками. На улице к этому моменту совсем стемнело - наступала Рождественская ночь, и это было почти так же символично, как тот их неслучившийся поцелуй в кирхе у алтаря. Антон никогда не был особенно религиозен, но такие совпадения всегда для себя отмечал. Вот и сейчас в окно к нему глядела звезда Рождества и на душе было тихо, как бывает в мире только тогда, когда совершается чудо. Как там Вовик сказал? День, который нужно проводить с близкими... Антон поставил перед Вовиком чашку. - Останешься сегодня у меня? - спросил он, ни на что особо не рассчитывая. Вовик одарил его взглядом из-под ресниц и ответил: - Останусь.