Консерватория

Антона разбудила резкая мелодия вызова на звонке. Накануне он забыл перевести телефон в авиарежим, за что и получил по ушам "Арией с шампанским" вместо пятой соль-мажорной прелюдии Баха для виолончели соло - будильник был к нему куда мягче и снисходительнее, и, при необходимости, перезванивал каждые 10 минут, как терпеливый родственник. Антон проснулся не сразу - Сьепи уже допел до "Se trovi in piazza qualche ragazza, teco ancor quella cerca menar"* - за окном была тьма египетская, на экране отображалось начало восьмого утра и имя Арсеньева. Антон выругался и поспешно включил маленькую настольную лампу. Под боком завозился Вовик. - Который час? - спросил он сонно. - Еще рано, - Антон положил кончики пальцев ему на губы, чтобы Вовик не начал болтать в момент разговора с Арсеньевым, и принял вызов. - Антон Антонович! - жизнерадостно завопила трубка. Похоже, Арсеньева переполнял утренний энтузиазм. - Простите, что в ваш выходной... Выручайте, голубчик! Приезжает Адамов, надо встретить и поселить в гостиницу. Дальше я сам, пока застрял за городом... жду трактор... Отель ему уже забронировали... только доставить до места! - Где встретить? Когда? - на автомате спросил Антон. Он с трудом воспринимал с утра такой бессвязный поток не нужной ему информации. - В половине десятого на железнодорожном, я вам билет его сейчас скину... Знаете его в лицо? Нет? Ну, ничего, поищете в интернете.... - А зачем ему отель... у него же тут родители? - слегка встрепенулся Антон. - Ну вот так, вот так, дорогой мой, это большая звезда, затребовал по райдеру отель... Мы его в Холидей Инн поселим, на набережной, поближе к Волге-матушке, - Арсеньев своей словоохотливостью все сильнее действовал на нервы. - Я понял, - сказал Антон - и отвлекся, потому что Вовик легонько прикусил ему пальцы. Поэтому еще несколько реплик Арсеньева он пропустил мимо ушей и опомнился уже на моменте, когда Арсеньев благодарил за услугу и прощался. - Вот и нет выходного, - пробормотал Антон расстроенно, но не настолько расстроенно, как следовало бы, потому что Вовик продолжил посасывать его пальцы. - Вовка... перестань. Ты... на меня действуешь. Вовик взглянул на него из-под ресниц. - Иди сюда, - позвал он. - Все равно не уснем теперь. Противиться его хрипловатому спросонья голосу, его взгляду и его губам Антон не мог. Снова тренькнул телефон - должно быть, Арсеньев прислал билет Адамова. "После... всё после", - подумал Антон, склоняясь над Вовиком. Взгляд у того был томный. Антон уже по глазам научился различать, когда Вовик хочет отдать контроль. Антон больше всего любил с ним в постели именно эти утренние часы, а необходимость собираться только подстегивала. С начала их отношений Антон всё ждал, когда же Вовик раскроет ту похабную часть своей натуры, которая скрывалась за цифрой 69 в его сетевом нике. Но Вовик ни разу не предложил ему ничего, чем, в сознании Антона, должны были заниматься распутники, пусть даже с ангельскими лицами. Когда, спустя пару недель их близких - во всех смыслах близких - отношений Антон решился спросить его об этом прямо, Вовик округлил глаза. Разговор происходил на кухне – в тот день Вовик уже не в первый раз остался у Антона на ночь, и после утренней произвольной программы Антон готовил завтрак. Теперь в его холодильнике всегда еды хватало на двоих. Вовик обожал омлет с беконом – и Антону нравилось готовить его любимые блюда. Они поднялись поздно и сидели за завтраком, день был холодный, но очень солнечный, на крышах домов в частном секторе блестел снег, а в кухне было тепло и уютно, и Антон, ощущая себя достаточно комфортно, чтобы говорить о личном, решился завести разговор о том, как на самом деле нравится Вовику в постели. - Что значит, "на самом деле"? – удивился Вовик, налегая на омлет. – Разве ты еще сам не понял? Мне нравится по-всякому… Лишь бы с тобой. - И мне с тобой тоже, - сказал Антон ласково. – Но, может, ты хочешь чего-то еще… чего-то пожестче. Наверняка у тебя есть какие-нибудь… идеи? - С чего ты решил? – Вовик даже отложил вилку и удивленно уставился на Антона. - Тебе стало скучно? - Нет! Но… - помялся Антон. Искренность Вовика сбивала его с толку, и он уже сам не рад был, что начал этот разговор. – Я думал, у тебя есть какой-то такой опыт… Ну, такой опыт, - подчеркнул он голосом. - Твой ник на это как будто намекает. - Мой ник? - Я про цифру 69 в твоем инстаграме. Ведь это… извини, если прозвучит резко… ведь это манифестация... определенной позы. - Чего? – протянул Вовик. - Какой ты испорченный, Савельев! 69 - это год рождения моей мамы. - А. Ну… - тут Антон совсем смутился. – И ты… совсем не имел в виду ничего такого? - Нет, - сказал Вовик. – Я завел аккаунт для музыки, а не потому… почему ты подумал. Мне тогда было двадцать с небольшим, и я был сентиментален до чертиков. - А, - повторил Антон и сделал вид, что изучает содержимое сахарницы. - Прости, если я задел тебя своим вопросом, - добавил он сконфуженно.   - Да ничего. Давай уж проясним и всё остальное, - предложил Вовик, складывая руки на груди. – Что еще ты обо мне думал в связи с моим ником в инстаграме? Антон увидел, что Вовик не сердится, а скорее забавляется происходящим, поэтому решился продолжить тему - ведь она все равно оставалась для него болезненной. - У тебя раньше… было с мужчинами? – спросил он. - Нет, - ответил Вовик. – Хотя парни ко мне часто подкатывали. Но это никогда не заходило далеко. В итоге, все мои друзья решили, что я не про секс, а про ноты. Я и сам так считал долгое время. И вообще. Старался... избегать серьезных привязанностей. - Почему? - спросил Антон. - Я знал, что в Москве я не навсегда, - ответил Вовик. - Так и вышло, отец затребовал моего возвращения. Остальное ты знаешь - кафедра, Луиза... Но, в действительности, меня занимало только одно - музыка. Это... всегда было очень важно для меня. Может быть, важнее всего. Жизнь слишком короткая, нет смысла делать в ней что-то без любви. Антон хотел было рассмеяться и возразить, что слышал другой вариант сентенции о краткости жизни, но что-то в лице Вовика сказало ему, что тот проговаривает сейчас принципиальный для него момент, от которого будет зависеть многое для них обоих в дальнейшем. Поэтому он кивнул и сказал: - И я так думаю. Мы с тобой очень похожи. Я тоже не строил настоящих отношений - боялся ещё, что выйдет как с моими родителями. - А что твои родители? - Сейчас уже ничего. Я имею в виду, сейчас глупо предъявлять им что-то. Мать умерла, а с отцом я много лет не общаюсь. - Тебе, наверное, одиноко? - спросил Вовик мягко. Антону захотелось обнять его. Он вообще не помнил, чтобы за всю свою жизнь так много обнимался, как в этом январе. - Теперь нет, - ответил он. - А до тебя - да, было. - Но ты влюблялся когда-нибудь? Антон сделал неопределенный жест плечом. - Была одна девушка, после школы, правда, недолго… С ней всё было сложно. Она могла только в определенной позе, говорила, что ей там больно и неудобно, а мне просто хотелось трахаться. И я чувствовал себя тираном. А потом я встретил мужчину своей мечты. Как мне тогда казалось, - добавил он, стараясь говорить небрежно. - М-м? - протянул Вовик. Антон ощутил волнение и постарался спрятать его за спокойным тоном: - Он был старше меня. Певец... И классный актер, к тому же. Занимался со мной вокалом бесплатно. Рассказывал об опере, сыпал фамилиями артистов, дирижеров, композиторов… а я смотрел на него и хотел, чтобы… В общем, я любил его слушать, любил его ум, кругозор… Но куда больше меня привлекали его руки – у него были длинные пальцы… и я представлял с ними всякое… - И это мне ты выговаривал за похабный ник… - воскликнул Вовик. – Вот уж правда, у кого чего болит! - Это и болело, долго, - сказал Антон. – Только теперь я рад, что ничего не вышло. И все-таки... неужели тебе никогда не нравились мужчины? - Нравились, - согласился Вовик. - Эстетически. Особенно певцы. Я много раз попадался на голос. Так было и с тобой. Еще до того, как ты впервые пришел петь в кирху, у тебя был урок на кафедре с Габсбургской, помнишь? Я подслушивал, сознаюсь. Ты объяснял ей драматургию ее партии, а я полыхал от твоих интонаций. Мне хотелось, чтобы ты говорил еще и еще. Я давно не слышал голоса, в котором была бы такая соблазнительная глубина... И такое невероятное безразличие. Мне казалось тогда, ты меня не выносишь... Антон невесело хмыкнул. - С чего ты вообще это взял? Я терялся перед тобой, как школьник. - Я не заметил, чтобы ты особенно терялся, - возразил Вовик лукаво. - Скорее, наоборот. Такого наступления по всем фронтам я в жизни не видел. Ты опрокинул все мои аргументы... - Какие еще аргументы? Что у тебя было против меня? Габсбургская, из-за которой я едва не поседел? Или, может, рафаэлки? - Глухов, – посерьезнел Вовик. – Я уже говорил тебе о его конфликте с моим отцом. Но многое мне рассказал и Иван Севастьянович. Глухов – настоящая акула, и до сих пор еще зубастая. - Я тоже могу кое-что добавить в копилку о Глухове, - ответил Антон. - Но не буду. Это не этично, он ведь был моим учителем. Конечно, если он попытается как-то навредить тебе, я сделаю все возможное, чтобы его остановить. - А сам ты как от него защищаешься? - Зачем мне от него защищаться? Вовик покачал головой. - Мне кажется, тебя недостаточно ценят на кафедре. Никогда не задумывался, почему? Ведь ты невероятный, Антон! Я это говорю не как твой… партнер, а как музыкант и певец. Почему не прослушаешься в театр? - Никто не звал, - нахмурился Антон. - Позовут! Я собираюсь к ним весной. Давай вместе? - Посмотрим, - сказал Антон и положил ему остатки омлета, чтобы закончить этот разговор. Обижать Вовика прямым отказом не хотелось. Он видел - Вовик наивно думает, что сейчас откроет Антону Америку, изобретет колесо и изменит всю его жизнь до основанья. До корней, до сердцевины. Что ж, может, Вовик и разбирался в том, как продвигаться в инстаграме, но вряд ли он был способен так же продвинуть Антона. Впрочем, это было не важно. Действительно важное происходило с ними здесь и сейчас. Взаимность, прежде Антону незнакомая, теперь каждый день, с каждым словом, с каждым взглядом опаляла с головы до ног. Иногда ему казалось, что ему как будто перелили новую кровь – он прошлый сходил на нет, на смену приходил какой-то другой Антон, с которым еще предстояло познакомиться заново. Утро, которое началось раньше обычного, со звонка Арсеньева, продолжилось весьма горячо, так что Антон, наверное, должен был бы мысленно благодарить завкафедрой за вклад в его, Антона, личную жизнь. Вместо этого по пути на железнодорожный вокзал, прислоняясь горячим лбом к заиндевевшему стеклу автобуса, Антон думал, как и всегда теперь, о Вовике. Думал, что вся его жизнь смахивает на сюжет какой-нибудь оперы, а отнюдь не на реальность. Ведь только в искусстве возможны такие условности и допущения, как любовь с первого взгляда (а часто и до гроба) между двумя людьми из совершенно разных миров - предводителем египской армии и рабыней, пылким графом и девушкой, которую опекун всегда держит взаперти... Так и Вовик, живший за тысячу километров, удивительным образом оказался здесь и выбрал его - Антона. И разве возможно такое, что теперь Антон - единственный в мире обладатель сокровенных знаний о том, как Вовик нетерпеливо закидывает голову, подставляя шею поцелуям, какое лицо бывает у Вовика, когда Антон входит в него, как мягко приоткрываются его губы, когда он стонет... Перебирая эти картины, Антон ощущал привычный жар в крови - и рядом с ним, - непривычное чувство счастья. Я любила, не страдая... За подтаявшим стеклом тихо падал мокрый снег. И мысли струились так же медленно, в такт полету снежинок - хорошо бы выбить на кафедре дополнительные часы для занятий с девочками по «Пиковой даме»… Но Арсеньев зажлобится - у Антона и так нагрузка больше, чем у других преподавателей, за счет Габсбургской, хотя считать ее как полноценную единицу, конечно, нельзя… К сессии ей надо дать что-то попроще… А вот других двух пора нагрузить… Да они и сами не против… Ковалевская заикалась насчет беллиниевской Нормы. Нет, это чересчур, ей и так досталась ломовая партия Лизы… споет на экзамене арию из картины "Зимняя канавка"… А вот Сторож можно дать итальянцев. Может, Эболи из "Дон Карлоса" - это у Антона никто не пел… Но она первокурсница, справится ли… Еще ведь романс… А Венедиктову - точно Минкова. Тексты Лорки сами по себе волновали Антона, еще школьником он зачитывался ими, пораженный тем, какая боль содержалась в каждой строчке: если умру я, мама, будут ли знать про это? Синие телеграммы ты разошли по свету!.. Семь воплей, семь ран багряных, семь диких маков махровых разбили тусклые луны в залитых мраком альковах.… Да, Венедиктов может неплохо сделать Минкова, а на арию ему дать Амонасро с цепями… Тогда и Ковалевской Верди... Всем Верди в этом баре... Устроить итальянские недели… Антон хмыкнул. В годы его студенчества итальянской называли неделю до стипендии, когда все садились на пустые макароны. Странное было время… Грянул экономический кризис, сколько бизнесов схлопнулось… А студенты жили весело, пусть даже и впроголодь… Пили дешевую дрянь из жестяных банок, закусывали сухариками… оставляли на дверях кабинок в туалете института скабрезные фразы - и иногда, словно перлы в куче навоза, - «За Баха и двор стреляю вупор» (Антон до сих пор помнил этот «вупор») или «Один Рахманинов мне судья»… Снег продолжал падать. Сколько его намело уже, до июня не растает… Мысли ворочались в голове неспешно, лениво, сонно - из института возвратились к Вовику: какой у него делался сумеречный взгляд во время их близости, как он сдвигал брови домиком, как улыбался… - Конечная. Железнодорожный вокзал! - каркнул над ухом кондуктор. Антон подоткнул шарф, вышел на улицу под снегопад и сразу невольно попал в его ритм. Рассвело, город неохотно проступил сквозь мглу, но все еще казался нереальным. От этого общего ощущения и сам Антон почти не чувствовал досады, что пришлось спозаранку вылезти из теплой постели в морозную муть встречать Адамова - столичную звезду с провинциальными корнями. ...Есть в жителях провинции, достигших многого, какой-то извечный синдром самозванца. Наверное, только самые великие натуры вроде Шаляпина могут преодолеть его. Адамов, вопреки уверениям Вовика, еще недостаточно духовно развился, чтобы провинция не прорывалась в нем периодически словами и поступками. С первого взгляда, когда эта восходящая звезда оперного небосклона выкатилась из СВ-вагона самого дорогого московского поезда, у Антона возникло чувство, что он видит Глухова в молодости. Глухова в молодости Антон, справедливости ради, не застал, но до него докатилась молва, как Глухов годами выходил пьяным на спектакли, как в провинциальных домах культуры во время шефских концертов обтирал свои ботинки об занавески и как умудрился поссориться с главами администрации нескольких муниципальных районов из-за того, что ему подавали на банкете недостаточно дорогой коньяк. В дальнейшем в этих ощущениях от Адамова Антон только укрепился. Они провели вместе совсем немного времени – пока ждали такси и пока ехали до отеля, но Антон довольно скоро устал от его замашек и манерности. Начиная с того, что парковка возле вокзала была запрещена, но Адамов требовал такси непременно прямо к выходу – не хотел в поволжской грязи замарать обувь. Когда таксист все же подъехал после долгих уговоров и перебранки, Адамов сел в машину, оставив Антона снаружи со своим чемоданом. Вероятно, он принял Антона за кого-то вроде администратора и носильщика. Пока Антон и таксист запихивали звёздный чемодан в багажник, Адамов с кем-то щебетал по телефону. - Ну, чем вы тут живете, чем дышите? - спросил Адамов Антона, когда они наконец тронулись в путь. - Дом-работа-дом, по выходным Ашан и фудкорт? У вас дети есть? - Трое, - закипая, сказал Антон. - И четвертый на стороне. - Ого! - с оттенком уважения воскликнул Адамов. - По вам и не скажешь, что вы такой жеребец. Он совершенно не стремался таксиста. Но волжские вайбы, наверное, действовали и на него. Возле гостиницы он даже сам изволил выгрузить свой чемодан. - До встречи на репетициях, - сказал Антон. – Надеюсь, вы еще не забыли, где находится институт. - Как же, помню, - откликнулся Адамов, и взгляд его стал масляным. – Места моего золотого детства... Я вернулся в мой город, знакомый до слёз... - продекламировал он пафосно - видимо, привык впечатлять таким образом девиц, а может, и не только. Заметив, что на Антона этот прием не действует, он добавил уже обычным тоном: - Не терпится поскорее увидеть Надежду Ильиничну. - Она тоже вся в нетерпении, - заверил Антон и поспешил домой – Вовик обещал дождаться его, чтобы вместе позавтракать. С этим зазвездившимся Адамовым и так предстояло ежедневно общаться в ближайшие две недели, и мысленно Антон уже проклинал тот день, когда дал согласие петь Томского.