Консерватория

В первый репетиционный день Антон приехал в институт пораньше и вызвал Катю – он не был уверен, что сегодня дойдет дело до сцены с Лизой, но на всякий случай ей следовало быть здесь. - Что бы ни попросили спеть, пойте в голос, - сказал он ей. – Не берегитесь. У нас здесь конкурирующая фирма. - А что за фирма? – наивно захлопала ресницами Ковалевская. - Педагогический университет, - Антон сам узнал об этом всего за день, от Арсеньева. Они прошли с Катей сцену в Летнем саду, и Антон отправил ее гулять, потому что сам должен был распеться перед Томским. Распевался он всегда не меньше тридцати минут: сначала по традиции на «А-а-а», и после - на «Море синее» - сентиментальное воспоминание из музыкальной школы, Газманов его этому не учил. Голос с утра звучал вполне сносно, так что Антон совершенно расслабился и спустился на кафедру к Стефанскому – взять график всех репетиций. В коридоре он встретил своего Венедиктова с какими-то незнакомыми барышнями. Венедиктов развлекал их как умел: Антон застал только конец избитого анекдота «…молодой человек, балет уехал, ебите хор». - Петя, вы убедились, что вашим дамам уже исполнилось восемнадцать? – поддел Антон. Венедиктов гыгыкнул – такой у него был смех. - Здрасьте, Антон Антоныч. Показываю институт коллегам, - объяснил он важно. - А откуда коллеги? - Из педагогического. На постановку «Пиковой дамы». - Нам сказали спросить Арсеньева, это не вы? – одна из девиц разглядывала Антона с неприкрытым интересом. - Не я. Он в ректорате, вероятно. А вы, Петя, чем говорить дамам скабрезности, лучше бы проводили их к заведующему кафедрой. Венедиктов еще раз гыгыкнул, и Антон услышал, как, уходя, он с гордостью говорит девицам: - Это и есть Антон Савельев, мой шеф. Антон зашел на кафедру и замер на пороге – у окна, спиной нему, стоял Эдуард. Как в тот день. Антона сразу прикрыло флешбеком. Показалось, что и не было этих десяти лет. Что Антон снова вчерашний школьник. И что Эдуард сейчас обернется и заговорит неторопливым скучающим тоном, как тогда… Вы мне писали... Не отпирайтесь... Я прочел. Говорят, призраков не бывает… Но тени прошлого продолжали преследовать его. По коже как будто мороз пробежал. Антон сделал шаг назад, в спасительный коридор, и быстро захлопнул дверь. Студентки и Венедиктов уже ушли искать Арсеньева - никто не стал свидетелем Антонова позорного бегства. Он вытащил телефон и дрожащими руками набрал в мессенджер Вовику: «Если ты уже здесь, зайди, пожалуйста». Когда он поднялся к себе, его еще трясло. Чтобы как-то успокоиться, он принялся ходить из угла в угол. В этом состоянии его и застал Вовик. - Ого, - сказал он. Антон поспешно запер за ним дверь. – Мне нужно, чтобы ты меня обнял. Вовика не надо было просить дважды, и через некоторое время Антон достаточно успокоился для того, чтобы дышать глубже. - Я был сейчас на кафедре, - начал говорить он. – И встретил там одного человека. И я… не могу. Он всплеснул руками и замолчал. Вовик нахмурился: - Это и есть оно? То, что болело? Все еще болит, да? - Да, - не стал скрывать Антон. – И в прошлый раз… на собрании по «Пиковой»… Тоже был он. Было трудно смотреть Вовику в глаза, трудно объяснить, почему прошлое все еще имеет над ним такую власть. Но Вовик никаких объяснений не потребовал. - Тебе надо собраться, - сказал он Антону. – У тебя сейчас репетиция. Отпусти себя и просто будь Томским. Антон лишь покачал головой. Если Эдуард намерен сидеть в зале, смотреть на него и мысленно экзаменовать за все прошедшие годы… Нет! Это невыносимо… - Как думаешь, чего боится Томский? – спросил Вовик. - Не знаю… - Антон удивленно поднял на него взгляд. Вовик был серьезен и ждал ответа, так что пришлось подумать. - Проиграть деньги в карты? Разориться? - Наверное. Еще? Антон почувствовал, что ему становится легче, когда он думает не об Эдуарде, а о музыкальном материале, и охотно включился в игру: - Что выпивка кончится. Оба невольно засмеялись. - Согласен. Я думаю, он очень земной, - сказал Вовик. - Поэтому Чайковский написал его таким холериком. Ну и для контраста с Германом, конечно. - Поищу зерно роли, - кивнул Антон. -  А ты выходи на сцену вальяжно… Так, как будто у тебя только что был лучший в мире секс! Антон вспыхнул. - Это предложение, Вовик? - спросил он. Прижал Вовика к роялю и продолжительно поцеловал. Вовик подался бедрами вперед, запрокинул голову, и Антон получил доступ к его чувствительному горлу. Он два раза провел языком от ямки между ключицами до подбородка, Вовик тихонько застонал. - Дверь… - напомнил он нетвердо. - Я запер, - Антон подхватил его под задницу и усадил на рояль. - Тебе удобно? - Это кощунство, - сказал Вовик со сбившимся дыханием. - Это Бехштейн. Он всё стерпит. Когда Антон пришел в концертный зал на репетицию, ноги еще были немного ватные, в ушах приятно звенело - и ни одной лишней мысли не осталось в голове. Он взглянул на зрительские ряды - но лица для него сливались в какое-то сплошное пятно, и он не мог бы с уверенностью сказать, что видит там Эдуарда... Там уже собралось полно народу – хотя в сцене и ариозо Германа были заняты всего четверо, слух о приезде Адамова распространился по институту и собрал любопытных. Тендрякова сидела на месте режиссера и, прищурившись, оглядела Антона с головы до ног. Ему даже на мгновение показалось, она поняла, чем он только что занимался. Но она ему ничего не сказала, и только скомандовала, визгливо повышая голос: - Прошу приготовиться всех солистов, кто занят в первой сцене. Вызывать артистов была не ее задача - при хорошем помреже, - но помрежем ей назначили Стефанского, который сразу заявил, что без денег он и пальцем лишний раз не пошевелит. Вероятно, Стефанскому удалось что-то выбить из мягкотелого Арсеньева, поскольку теперь он сидел с партитурой на коленях - ему было поручено делать заметки для Адамова. Великий тенор приехал на постановочный процесс всего на две недели - и затем должен был возвратиться уже к премьере в ноябре, а постановку выучить дома по заметкам в партитуре. Чтобы Тендрякова не слишком напрягала голос, режиссерский стол поставили почти в стык к роялю, сократив тем самым сценическое пространство концертного зала до небольшого пятачка. Стёпа, назначенный на Сурина, и Чекалинский - дохленький тенор-второкурсник Демид, студент Арсеньева, - с трудом протиснулись к роялю, за которым скучала Шпиллер: репетиция задерживалась. Ждали Адамова. Наконец он явился – с покровительственной улыбкой на лице, одетый как элитный гопник: на нем был спортивный костюм от Bosco, и в концертном зале кулька, с лепниной и советским ремонтом, это выглядело нелепо. Тем не менее, его приветствовали выкриками и аплодисментами, и он со всеми раскланялся. «Еще ни одной ноты не выдал, а какой успех!», - подумал Антон. Тендрякова расцеловалась с Адамовым, после чего он сел в первый ряд, который нарочно оставили свободным для занятых в постановке артистов, рядом с Антоном. Они обменялись рукопожатием. Антону ударил в нос резкий запах адамовской туалетной воды. Этот щеголь еще и уложил чем-то волосы, так, чтобы они блестели. Раньше Антон всегда раздражался подобными вещами, но сегодня у него все еще немного звенело в ушах, и мыслями он был в своем классе и держал в объятиях Вовика. - Пока с нами наш солист Валентин Адамов, будем интенсивно работать с его сценами. Первый выход Германа овеян драматизмом и подготавливается разговорами приятелей, - объясняла банальности Тендрякова. – Томский, - обернулась она к Антону. - Вы с Германом давно знаете друг друга. Наш Томский - скучающий граф, еще молодой человек, завсегдатай игорных домов. Он проматывает состояние своего папеньки. Забудьте о том, как вам достаются деньги, Артём. Сейчас у вас они есть. - Я Антон. И мне понадобится солидная сумма для вживания в роль, - сказал Антон. В зале захихикали. - Вот так, побольше цинизма! – не поняла шутку Тендрякова, приписав всё себе в заслугу. - Валентин, теперь вы. Когда подойдете к Томскому, смотрите на него с оценкой. - Зачем? - насторожился Адамов. - Он ваш приятель, даже друг, но вы не равны. У него есть то, чего нет у вас. Деньги, чтобы купить благосклонность… не Лизы, конечно, - ее семьи. Сама Лиза уже несколько раз встречала вас на прогулках в Летнем саду и знает вашу горячность. Глаза вас выдавали. Теперь она тоже ищет вас взглядом в толпе. Наверное, начиталась романов, и вы похожи на ее героя. Елецкий слишком прагматичен для нее… Ей нужен страстный человек, такой, как она сама. Вы страстный человек, Валентин? - воскликнула она несколько экзальтированно. - Э-э, ну да… а что? - как будто занервничал Адамов. - Дайте мне теперь всю вашу страсть! А вы, Артём, - побольше цинизма! «Найдём другую, не одна на свете»… - Да, я понял, - согласился Антон, уже не поправляя ее. - Я все сделаю. Шпиллер по мановению режиссерской руки заиграла окончание хорового номера. Не дожидаясь, когда Чекалинский и Сурин закончат обмен своими репликами, Адамов тоже встал и почти перекрыл их. Видимо, не мог жить без внимания к себе дольше одной минуты. Сценическое пространство было заметно тесным для его эго. Антону тоже пришлось выйти на сцену, - негоже басу сидеть, если тенор уже на ногах. Тендрякова, вероятно, решила работать прогонами: Сурин и Чекалинский допели свое и, не дождавшись режиссерских комментариев, отошли и встали у стены, чтобы не мешать Антону и Адамову, а Шпиллер стала играть следующую картину. - Скажи мне, Герман, что с тобою? - запел Антон. Ему было весело. Он словно попал в режоперу, где едва сводящий концы с концами офицер одевается в Bosco, а повеса граф ходит в единственных приличных брюках - и в пир, и в мир, и в добрые люди. - Со мною? Ничего… - возразил Адамов. Никакой страсти он не додавал, напротив, выглядел понурым. «Так и должно быть, - подумал вдруг Антон. – Бессонные ночи в игорном доме, изматывающие мысли о деньгах, несчастная любовь…». Конечно, Антон смотрел, и много раз, записи постановок «Пиковой дамы», любил Германа у Атлантова в старом спектакле Кировского театра, с удовольствием наблюдал, как решают эту сценографию на западе и в Америке, но всерьез эта опера стала ему близка только теперь, когда он сам начал работать в ней. - Ты болен? – прозвучало почти заботливо. - Нет, я здоров… - Ты стал другой какой-то… - длинный монолог Томского и то, как Адамов продолжал стоять, опустив голову, помогли Антону окончательно переключиться - роль захватила его настолько, что ему самому стало интересно, что будет дальше. На свою реплику перед ариозо Адамов схватился за плечо Антона, словно ощутил слабость в ногах. Начав свой ответ невнятно, он под конец вскинул голову и выкрикнул почти истерически: - …я влюблен! Влюблен… - Как? Ты влюблен? В кого? – с недоумением спросил Антомский – Антон уже мало отделял себя от Томского, зал института исчез, и перед ними лежала прямая аллея Летнего сада, вместо потолка было весеннее, умытое недавним дождем небо, под ногами шуршал гравий. Герман-Адамов оттолкнул Антомского, вернее, оттолкнулся от него, чтобы сделать один шаг на авансцену, и запел свое ариозо. Это звучало почти идеально. У Адамова был свежий полетный голос, - и он нисколько не берегся и работал полноценно. Антону не особенно нравился его тембр, но это уже была чистая вкусовщина, потому что в остальном Адамов сделал всё, что нужно. После ариозо Германа даже Шпиллер бросила играть, и все в зале стали аплодировать. Адамов сосредоточенно раскланялся – никакой улыбки на его лице уже не было, он вошел в определенное состояние и до конца работы не хотел из него возвращаться. Они прошли сцену до появления Елецкого. Тюнинский Паша не выучил партию и немного подпортил впечатление, поскольку пел по нотам и ошибался. Рядом с Адамовым это казалось совершенно недопустимым - всем хотелось делать эту музыку достойно, поскольку он и вправду был большим артистом и создавал вокруг себя атмосферу лицедейства. В перерыве Тендрякова давала какие-то наставления студентам. Адамов ушел обниматься со знакомыми. Антон увидел в зале Вовика и подсел к нему. Вовик тоже сидел с партитурой. - Только не говори, что и тебя озадачили делать заметки для Адамова, - сказал Антон ревниво. - Я для тебя делаю, вообще-то, - ответил Вовик. - Серьезно? - смутился Антон. - Слушай, это... очень любезно с твоей стороны. - Кто еще о тебе позаботится, - оттаял Вовик. Они придвинулись ближе друг к другу. - И не жалко тебе времени... - сказал Антон, невольно соскальзывая взглядом на открытую шею Вовика - на ключице расцветало свежее пятно от антоновского слишком горячего поцелуя. Вовик, как обычно, прикрылся ресницами и наблюдал из-под них. - Для тебя не жалко. - Как я держался? - Как человек, у которого только что был лучший в мире секс, - засмеялся Вовик. Антона едва не примагнитило к его губам, но он вовремя взял себя в руки. Он уже заметил в зале Эдуарда, который смотрел теперь в его сторону, но решил принципиально его игнорировать. Сегодня он никому не позволит пить свою кровь. - А как тебе понравился Адамов? – спросил он. - Слишком орёт, - хмыкнул Вовик. – Сразу видно, человек привык к другим площадкам. В остальном – он большой артист и певец. Думаю, ты сам это почувствовал и не станешь теперь со мной спорить. - Я с тобой никогда не спорю, - ответил Антон. – Но его тембр… Я бы хотел услышать тебя в этой партии. - Германа мне в жизни не дадут, - отмахнулся Вовик. – Могу спеть тебе Ленского. Кстати, на той неделе прослушивание в театре. Ты обещал подумать. - Ага, - неубедительно промямлил Антон. Вовик, конечно, легко различил фальшь, но ничего на это не сказал. Репетиция продолжилась. Дошло дело и до сцен Лизы – и квинтет прогнали дважды: сначала с Ковалевской, затем – с той девочкой из педагогического, которая давеча оценивающе смотрела на Антона. - Твоя Катя держалась гораздо лучше, - сказал после Вовик. Они сидели в классе Антона и пили противный кофе из автомата внизу. Антон чувствовал себя измученным. Он не отвечал, а Вовик продолжал рассуждать: - Той, другой, не хватает мяса. Она лирическое сопрано. Максимум, что ей светит – Прилепа. А вообще, ей бы Стасси какую-нибудь петь. - А что, Стасси - хорошая партия. Создана на радость людям, - пробормотал Антон. – Какая гадость этот кофе... Вовик, пойдем домой? - Пойдем, - согласился Вовик. – Только зайду на кафедру, Арсеньев просил какие-то бумаги подписать. Они заперли кабинет и спустились вниз. - Я тебя тут подожду, - быстро сказал Антон, останавливаясь в коридоре. Ему было стыдно в этом признаться, но он опасался, что на кафедре все еще может быть Эдуард. Впрочем, не настолько же Антон невезуч. Но мысли эти все еще угнетали. Ему хватило и прошлого раза, когда любимый учитель походя размазал его всего парой реплик, как муху по лобовому стеклу. После кофе хотелось пить. Антон зашел в туалет, открыл кран – трубы привычно взревели – и сделал два глотка прохладной, пахнущей известью воды. Возле зеркала, там, где неизвестный вечно оставлял надписи маркером, в этот раз значилось «Не моргай». «Это из «Доктора Кто», - вспомнил Антон. – Предупреждение не терять бдительность, иначе непременно случится какой-то…». Зеркало отразило открывшуюся дверь, и за спиной Антона возник Эдуард. Он был в уличной одежде, наверное, тоже собирался уходить. Небрежно повязанный шейный платок и меховая шапка набекрень свидетельствовали о том, что Эдуард все еще пытается молодиться, хотя пальто его по покрою выдавало в нем типичного старпера. Он бросил равнодушный взгляд на Антона через зеркало – и резко остановился. «…пиздец», - додумал свою мысль Антон.