Консерватория

Надо было что-то делать. Антона хватило только на то, чтобы открыть рот и выдавить из себя: - Здравствуйте, Эдуард Леопольдович. Он не нашел в себе решимости обернуться и продолжал разговаривать с отражением в зеркале, будто Газманов был Медузой Горгоной. - Здравствуй, Антоша, - сказал Эдуард, останавливаясь за его плечом, и снял шапку. – А я все ждал, подойдешь ты – или нет? - Я вас не видел, - соврал Антон. - Да, да, разумеется. Был увлечен… Как думаете, чем? Чем? Надеждой узнать три карты, - пропел он. «Абсурд какой-то, - мученически подумал Антон. – Почему он не уходит или не делает то, зачем сюда пришел? Почему говорит со мной? Мало, что ли, крови напился?». Газманов, действительно, сверлил его взглядом. - В баритоны, значит, решил перейти, Антоша? - вкрадчиво сказал он. Антон мысленно досчитал до трех – и повернулся к нему лицом. - Я вообще это деление на типы голосов считаю устаревшим, Эдуард Леопольдович, - сказал он нарочито громко, чтобы не блеять перед ним агнцем на заклание. - Каждый певец работает в диапазоне своих возможностей. Меня попросили спеть Томского - пожалуйста. Если завтра позовут на Царя Египта - поработаю и тоже спою. Главное - свои вокальные возможности использовать с умом. Вы меня сами так учили. Эдуард кусал губы. - Так вот ты каким стал, вот как заговорил? - произнёс он с дребезжащей интонацией. - От Глухова самомнения нахватался? - Вы считаете меня неблагодарным? - Считаю, - отрезал Газманов зло. Антон вдруг увидел, что он уязвим, и немного завис. Стало его жаль, хотя он много лет мечтал, как войдёт к нему в класс новым Шаляпиным, в зените своей славы, красивый, успешный, в дорогой шубе… и вот теперь все это оказалось ему не нужно. В прошлый раз Антон едва смог поднять глаза на него, и потому не разглядел, какой Газманов стал старый: на его коже появились какие-то пигментные пятна, глубже обозначились морщины у глаз и носогубные складки. «Я ведь готов был на всё для тебя, - подумал Антон. - Как на небожителя смотрел. А ты…». Тогда — не правда ли? — в пустыне, вдали от суетной молвы, я вам не нравилась... Что ж ныне… - Как же вы представляете себе эту благодарность? – спросил он. Стало уже почти не страшно, как, наверное, бывает в момент прыжка с парашютом – когда ты уже шагнул за борт и летишь, и ветер свистит в ушах. – Я предлагал однажды всё, что у меня было. Может, вам казалось, это не так много… Но всё это могло стать вашим. Вы сами отказались. - И ты решил мне мстить? - Почему мстить? Я просто работаю, по специальности, между прочим, - Антон говорил и сам дивился собственной наглости. - А все остальное - вы были правы, оно того не стоило. Вам просто льстила моя любовь. Не отворачивайтесь, Эдуард Леопольдович! Я хочу назвать это тем, чем оно в действительности было. И думал когда-то, что не смогу без вас… Но вот, похоже, смог. - Ты, однако ж, быстро утешился, - сказал Газманов. Антон не понял, о чем он, но не стал спорить. - Эдуард, - позвал он мягко, опуская руку ему на предплечье. Газманов заметно занервничал, но не отстранился. – Не будем ссориться. Я вырос, и больше вас не побеспокою своими нелепыми чувствами. Мы даже можем общаться теперь как коллеги-профессионалы. К примеру, как вам моя Лиза? Это прозвучало почти жестоко. Эдуард побледнел и освободил руку из захвата. - Средне, - бросил он. Антон вспыхнул. - Средне? Неужели? - Голос есть и природа богатая, но ей еще учиться и учиться. И, раз уж на то пошло, коллега-профессионал, а как тебе моя Лиза? - Ниже среднего, - сказал Антон мстительно. - Максимум, что ей светит – Прилепа. А вообще – пусть поет какую-нибудь Стасси, - договорил он словами Вовика. У Эдуарда по лицу пробежала едва заметная судорога, но он быстро овладел собой. - Это мы еще посмотрим, - пообещал он тихо. Тон его не сулил ничего хорошего. - Не на что тут смотреть, - грубо ответил Антон. - Может, у вас в вузе так принято, а мы - без пяти минут консерватория, и у нас в почете трудолюбие и талант. - То-то, я смотрю, ты все еще старший преподаватель, - не остался в долгу Эдуард. - Наше штатное расписание касается только нас, - вспылил Антон. - Разумеется! - Эдуард примирительно поднял руки. – Пусть репетиционный процесс выявит самых, как ты там говоришь, талантливых и трудолюбивых… А о себе что же не спросишь, Антоша? - Ваше мнение обо мне, Эдуард Леопольдович, перестало меня касаться 24 мая 2007 года. - Надо же. Какой злопамятный. - Я не злопамятный, - возразил Антон. - Я просто злой, и у меня хорошая память. Эдуард криво усмехнулся. - Что же ты помнишь? Память, как известно, избирательна. - Ваши слова в ней отпечатались, как на скрижалях! – заверил Антон. – Я их много лет повторял себе каждый день, и все равно… - он на миг задохнулся. По виску потекла неприятная терпкая капля пота. Эдуард смотрел на него, и эта его близость, этот внимательный взгляд - всё это было так знакомо: забыто и вот теперь возвращено ему через годы, будто с запекшейся раны на сердце вновь содрали корку. – …и все равно, - договорил он, - не верил, что твое «никогда» значило «никогда», потому что мое «люблю» не проходило, и болело… и надеялось, вопреки всему! Было величайшим облегчением бросить эти слова ему в лицо, но уже через миг, когда Эдуард опустил глаза, точно не выдержав напряжения, Антон ощутил невозможную пошлость всей этой истории – два взрослых мужика обвиняют друг друга в каких-то гормональных обидах десятилетней давности, в антураже туалетных кабинок… В одной из них в этот момент как раз зашумела вода - и встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос: из-за дверцы вышел Иван Севастьянович. Антон был настолько опустошен, что даже не удивился, зато Газманов побледнел сильнее прежнего и сделал трусливый шаг назад. Севастьяныч взглянул на них обоих с веселым любопытством. - В Париже из-под крыши Венера или Марс глядят, какой в афише объявлен новый фарс, - процитировал он. - Стихотворение Бориса Пастернака, – он неспешно вымыл руки под безмолвное оцепенение Антона и Эдуарда и гул труб и добавил: - Коллеги, сортир - не место для таких разговоров. Здесь могут быть лишние уши. Мое почтение. И удалился. Антон отмер – и выскочил наружу вслед за ним, воспользовавшись замешательством Газманова. Севастьяныча он легко обогнал, почти бегом пробежал по коридору, едва не оступился на лестнице – и перевел дыхание только на улице, когда в лицо ему полетел мокрый снег. Некоторое время он стоял на крыльце и хватал ртом воздух, бессмысленно пялясь на конный памятник Чапаеву на площади перед институтом. На город уже спустились сумерки, и памятник подсвечивали рыжие фонари, а снежинки кружились в их лучах и таяли, не достигая раскаленного стекла. Только теперь Антон подумал, что Эдуард приходил вовсе не ради него, и даже не ради своих студенток, а чтобы послушать Адамова. И стал истерически смеяться в голос: - Какой же я придурок... Чертов эгоцентрик. Почему земля до сих пор не вращается вокруг меня, если я - солнышко? Он затянул шарф и пошел сквозь пургу, оскальзываясь и тихо ругаясь сквозь зубы. Ему нужно было проветриться. Выветрить из себя сегодняшний день. Он на ходу зачерпнул горсть снега из ближайшего сугроба, сунул в рот и стал жевать. Снег на вкус был отвратительный…. Как вода из институтского туалета. Как разочарование. Как отвергнутая любовь. Он прошел пешком несколько кварталов, когда ария с шампанским из кармана пальто возвратила его в реальность. Звонил Вовик. - Привет, - сказал Антон хрипло. - Ты где? - осведомилась трубка голосом Вовика. - На улице... иду домой в районе Строительного... а что? - А ничего, что я уже полчаса жду тебя на кафедре? – возмущенно спросил Вовик. Антон остановился и потер лоб. В своих переживаниях он совершенно забыл про Вовика. Это было настолько ненормально, что он сел на почти занесенную снегом металлическую изгородь, которая летом разделяла тротуар возле Строительного института и газон с чахлой травой. Прижал трубку ухом к плечу и потряс руками, обожженными холодом. - Вовка… Прости, я вышел немного проветриться... – сказал он, сам понимая, как неубедительно это звучит, и разозлился на себя еще сильнее. - Давай встретимся около… около ворот монастыря? - Ладно, - легко сказал Вовик. - Ты не сердишься? – быстро спросил Антон. - Не сержусь. Буду через десять минут. Антон, возвращаясь, ругал себя на чем свет стоит: если Эдуард все еще столько значит для него - не обманывает ли он Вовика? Если Вовик значит для него больше - почему тогда он все еще не может отпустить Эдуарда из сердца? Почему наговорил ему этих нелепых вещей, почему чувствует себя так скверно, что хочется душу из себя вытащить - и отстирать?.. На монастырской колокольне ударили в колокол, приглашая на вечернюю службу. Впервые за много лет Антон подумал, что неплохо было бы зайти в церковь. Словно без помощи высших сил он уже не мог решить накопившиеся у него вопросы.