Консерватория

Вовику не понравилось в церкви, он зашел туда неохотно и вышел понурый. Антону же всегда помогало просто постоять и посмотреть на огонь. В службах он ничего не понимал и не любил толчею, но в этот раз ему удалось прошмыгнуть в угол, где об него никто не спотыкался, и некоторое время он медитировал на оплывающие свечки и вздрагивающие от малейшего сквозняка огоньки. Живой огонь его всегда успокаивал. Они с Вовиком потерялись в толпе, но скоро Вовик сам его нашел и встал рядом. Антон в очередной раз поразился иконописности его лица – хотя создававший Вовика художник был явным приверженцем европейской, а не византийской традиции. - Ты из-за церкви такой грустный? Не понравилось там? Но ты же поешь в кирхе, - заметил Антон, взглядывая в лицо понурившемуся Вовику. - Кирха - другое, у меня нет вопросиков к лютеранскому богу. - А к православному есть? - Да, есть. Как он допустил, чтобы такое случилось с моей мамой? – сказал Вовик с интонацией обиженного ребенка. Аргумент был сильный. Наверное. То есть, очевидно, что для Вовика это было так. Сам Антон плохо помнил свои ощущения, когда умерла его мама. Он в тот момент жил уже слишком в мире своей любимой музыки. В музыкальной школе его называли лучшим учеником, фото его висело на доске почета. В общеобразовательной школе за ним бегала завуч по воспитательной работе перед каждым концертом и просила участвовать – он всегда был у них гвоздем программы. Втайне Антон с самого раннего детства считал, что он – не сын своих родителей, а подброшенный им принц неизвестной страны. Федюню Антон тоже включал в свой род, царственный, но живущий где-то в изгнании. Правда, с некоторым сомнением: Федюня был слишком похож на отца – такой же невысокий, плотный, коренастый. Но музыкальный слух у него был поразительный. Отец, когда приходили гости, частенько заставлял Федю играть перед ними на скрипке, что тот и проделывал со всей возможной учтивостью. Антон никогда не участвовал в этом цирке. Он слышал фальшь в похвалах отцовских друзей Фединой музыке – не потому, что Федя играл недостаточно хорошо, а потому, что они ничего в этом не понимали, - не знали, для чего даны человеку уши, не способны были отличить основную тему от орнаментики, смеялись над трелями и фиоритурами, - данью уважения, которую исполнитель платит музыкальной аутентичности. Антон слушал их глупые комментарии из соседней комнаты – он никогда надолго не задерживался в обществе родительских гостей, за что его прозвали дикарем и галчонком, - и кипел от злости. О, как бы он хотел в этот момент стать таким же несгибаемо смелым, как его преподавательница специальности Лидия Николаевна, бойкая старушка, «строившая» даже директрису музыкалки, - выйти и разъяснить этим бездарям вопросы аранжировки мелодии. Может, именно поэтому в итоге он пошел в преподаватели – хотел, чтобы дураков в мире становилось меньше, а людей, умеющих ценить музыку – больше. Ни образ отца, торгующего овощами, ни образ мамы-домохозяйки не отвечали на его постоянно зудящий внутренний вопрос, в чем смысл жизни. Музыка – отвечала. Ответ этот трансформировался со временем, но всегда для Антона был связан только с ней. Вовик спросил его как-то, почувствовал ли себя Антон одиноким после смерти матери – и Антон ответил утвердительно, потому что такой ответ был правильным для Вовика. На самом деле, это одиночество Антон чувствовал всегда. В день маминых похорон он выучил и сыграл «Похороны куклы» из детского альбома Чайковского, и тем самым тему для себя закрыл. То, как болезненно Вовик проживал и всё никак не мог прожить потерю своей матери, вызывало у Антона чувство сродни легкой зависти – рядом с ним он ощущал себя имморалистом, ведь негласные правила общежития предписывали детям любить своих родителей. Впрочем, Вовик сразу родился таким - маленькой птичкой с большим сердцем - и любил весь мир. Видя, что Вовик совсем повесил нос, Антон взял его под руку. Хотелось переключить Вовика из этого состояния, вывести в какой-то конструктив. - Что бы ты сейчас делал, если бы она осталась жива? – спросил он. - Не знаю, - сказал Вовик потерянно. Похоже, он не хотел играть в эту игру. Но Антон сделал еще одну попытку: - Ты бы ей рассказал о нас с тобой? Вовик немного оживился. - Конечно, рассказал бы! И ты бы ей обязательно понравился! - сказал он, взглядывая на Антона. - Она бы сразу стала тебя звать сыном! Она так и Ивану сказала, когда они поженились с Машей, - что теперь он ей как сын… Ей всегда хотелось много детей… Но не получалось. - Что это значит? – удивился Антон. - У нее было несколько выкидышей после Маши. Так что я – почти случайность. - Хорошенькая случайность! - воскликнул Антон. – Ты самая закономерная из всех возможных закономерностей! Не могу представить, каким бы был этот мир без тебя… Ты приносишь в него смысл и счастье! - Ты необъективен, - слабо улыбнулся Вовик. - Да, наверное, но мои слова подтверждают больше десяти тысяч твоих подписчиков. Кажется, для них твое существование – тоже не пустой звук. Кстати, давно хотел спросить, как ты раскрутил ютьюб на двух видосах? - Это остатки древней цивилизации, - ответил Вовик. - Видосов было больше, разумеется. Но у меня случился кризис жанра - и я почти всё поудалял. Антон изумленно посмотрел на него. Он помнил, чего ему стоило отписаться от Вовика в инстаграме – всего одна кнопка, а будто половину души отобрали. - И не жалко тебе своего труда, - сказал он. - Надеюсь, время кризисов миновало и инсту не постигнет та же участь. - Посмотрим, - сказал Вовик. Антон почувствовал какую-то непроговоренность и осторожно спросил: - Это было как-то связано с тем, что случилось с мамой? Вовик неопределенно мотнул головой. Он даже немного теснее прижался к Антону, как будто хотел закрыться от этой темы. - Хочешь, зайдем в Макдональдс, – предложил Антон, чтобы его как-то развеселить. – Поужинаем всякой вредной дрянью. - Нет. Пойдем лучше домой и включим что-нибудь, - шмыгнул носом Вовик. Дома Антон завернул его в одеяло – когда Вовик грустил, надо было его долго обнимать и ставить хорошую музыку. - Моцарт, конечно? – спросил он. - Девятый концерт, - заказал Вовик и кулём свалился на диван. Антон поставил пластинку и лег рядом, чтобы ни на миг не оставлять его без внимания. Концерт был одним из любимых у них обоих. Яркой теме скрипок вторило нежными трелями фортепиано. Они оба так и отрубились под эту музыку, при включенном верхнем свете, в одежде и без ужина. Среди ночи Антон проснулся и никак не мог сообразить, почему у них горит свет и они лежат на диване одетые. Он стянул с себя брюки, уже изрядно помятые, и рубашку. Вовик от его возни тоже проснулся. - А что, концерт закончился? – спросил он. - Ага. Повезло, что мы не в филармонии, - сказал Антон. – Будешь раздеваться? - Нет… лень… - отозвался Вовик. - Ладно. Антон выключил свет и наощупь вернулся к дивану. Вовик поднял край одеяла и, когда Антон лег рядом, устроил голову у него на плече. И сразу же задышал тихо и ровно. Антон еще некоторое время не мог уснуть и пялился в потолок, оранжевый от света уличных фонарей. В сердце звучали скрипки Девятого концерта. «Музыка Моцарта – как дыхание, - подумал он. – Или дыхание - как музыка Моцарта». Мысль ему очень понравилась, он хотел разбудить Вовика и поделиться с ним, или записать ее в телефоне, чтобы обсудить с утра, но вместо этого уткнулся носом в волосы Вовика, пахнущие чем-то удивительно свежим – снегом с гор, первыми цветами, вечерней прохладой в саду какого-то маленького европейского городка – закрыл глаза, и открыл их, только когда зазвучала прелюдия Баха соль мажор для виолончели соло. Сеанс моцартотерапии подействовал – Вовик проснулся в отличном расположении духа, да и сам Антон уже как сквозь пелену вспоминал события минувшего дня, свою глупую ссору с Эдуардом и явление Севастьяныча народу. И к теме смерти, и к Эдуарду они с Вовиком, конечно, еще обратились, но значительно позже. Пока же жизнь вошла в обычную колею. Приближалась весна и делала всё каким-то более терпимым. Адамов под конец репетиционного периода все же вернулся в берега – перестал приходить в институт в спортивном костюме и обзавелся приличными брюками и рубашкой. А может быть, ему сделала внушение Тюнина – для нее он все еще был вчерашний ученик. Антон как-то стал свидетелем, как она распекала его на кафедре за богемный образ жизни. - Какая ведьма эта графиня, - сказал Антон, когда Тюнина ушла. Адамов рассмеялся. - Это феномен всех педагогов старой школы. Они нас считают за своих детей. - Ты думаешь, это нормально? – спросил Антон - к тому моменту они с Адамовым уже перешли на «ты» и даже обменялись номерами телефонов. - Нормально или нет – не знаю. Это просто так, как есть. В советское время они были не гордые. Вспомни рассказ Вишневской о том, как она опекала Образцову, даже подарила ей концертное платье – а ведь сама буквально недавно переехала из каморки на черной лестнице… Мы просто избалованы благополучием. Нам из-за этого начинается казаться, что мы всесильны, нам никто не нужен. А они жили плохо, трудно – зато дружно. Слушаешь, какой был у них коллектив тогда в театре, - и завидно становится… - Это сейчас было что-то на советском, - сказал Антон. – Ты слишком молодой для таких взглядов. - Может быть, - хмыкнул Адамов. – Но, на самом деле, я не так молод. Мне тридцать восемь лет. И какие-то вещи начинаешь ценить только с возрастом. Мы с Надеждой Ильиничной не так давно возобновили общение – и, как ни странно, мне до сих пор есть чему у нее поучиться. Антон задумался над этими словами. Может быть, он и впрямь был неблагодарным, как ему пенял Эдуард? И, может быть, Эдуард действительно искренне хотел все еще по-отечески Антона опекать и воспитывать? Своих детей у него не было, тут поневоле рискуешь начать воспринимать чужих детей как своих. Это ощущение было не чуждо и самому Антону – так что он намеренно старался меньше нянчиться с собственными студентами и напоминал себе, что все они, в сущности, одинаковые – неблагодарные скоты. Прав, прав Эдуард… Антон даже решил еще раз поговорить с ним, в спокойной обстановке, без тех болезненных эмоций, - не откладывая в долгий ящик. Тем более, он ждал, что Эдуард объявится в день последней репетиции Адамова, чтобы послушать арию Германа. На эту репетицию собрался почти весь институт – студенты-вокалисты, инструменталисты, хоровики, хореографы и многие преподаватели. Стояли в дверях – места всем не хватало. Тендрякова, намеревавшаяся было пропустить арию, поскольку ей там нечего было особо режиссировать, теперь стала упрашивать Адамова спеть. Впрочем, Адамов и сам бы не упустил возможность покрасоваться. Спел он от души и даже с какой-то собственной драматургией – и в конце, как будто в припадке безумия, с грохотом уронил стул. Успех был колоссальный. От оваций в зале штукатурка со стен посыпалась (впрочем, сыпалась она и прежде, даже при более незначительных обстоятельствах). Адамова просили спеть на бис, и он бисировал, правда, во второй раз стульями уже не швырялся. Зато после этого репетиция превратилась в импровизированный концерт: следом вызвали Антона с его «Милыми девицами» на слова затейника-Державина и «Игрецкую». Антон тоже сорвал овации, и Адамов при всех его обнял и пожал руку. На этой высокой ноте они простились до ноября – сразу из зала института Адамов уезжал в аэропорт, наметилась какая-то халтура, за которую хорошо платили. К Антону после этой репетиции-концерта подходили многие едва знакомые люди, делали комплименты его голосу и говорили, что ему нужно работать в театре. Среди новообретенных поклонников были и его приятели-«Матрешки». - Бросай ты этих басов, переходи в баритоны, - посоветовал Миша. – Будешь Фигаро петь! - Да-да, Фигаро тут, Фигаро там – и Фигаро вам! – заржал Стас. - Нет уж, - возразил Антон. – Баритонов и так хватает. А меня ждет партия царя Бориса. Омрачало радость только то, что Эдуарда в тот день не было – или он так профессионально затерялся в толпе, что Антон его не видел. В остальном же, вдохновленный, Антон на время вообразил себя большим артистом. Несколько дней его не покидало чувство самодостаточности. Он даже снова открыл ноты Мусоргского, и по утрам, бреясь, пел в ванной перед зеркалом: - А тааам - сзываааать народ на пир! Всех! От бояр! До нищего слепца! Всем - вольный вход! Все - гости дороги-и-ие! - Борис, Борис, всё пред тобой трепещет! – со смехом отвечал ему Вовик из комнаты. – А между тем, отшельник в тёмной келье здесь на тебя донос ужасный пишет… Он не особо старался, но выходило почти зловеще. - У тебя бы получился отличный Самозванец, - сказал ему как-то Антон. – Ты даже почти рыжий, как и он. Вовик только покачал головой. - Самозванец... Нет, он просто пешка. Я бы спел Шуйского. Сколько в нем яда! Вот кто настоящий соперник Бориса… - Да, он всегда появляется в минуты, когда дух царя особенно угнетен, - согласился Антон. - Именно! – подхватил Вовик. - И сам этому немало способствует! А эта лисья интонация? «Тринадцать тел лежало… и по ним уж тление заметно проступало…», - спел он. - Ты вслушайся! Он же смакует! Он знает, что взял царя за самые… за совесть. - Да говори уж как есть, - за яйца. - Вот-вот. Как бульдог вцепился, и с живого с него не слезет. - Ты слишком милый для Шуйского, - возразил Антон. – Тебе никто не поверит. - Ну, а грим-то на что. С интонацией я справлюсь. В эти дни они с Вовиком вообще много говорили о Мусоргском, и не только о «Борисе Годунове». Антон придумал на выпускной экзамен своему Венедиктову дать несколько песен Мусоргского вместо Минкова – рассудил, что сатирический талант у Пети есть, а вот с глубиной плоховато, и отправил его учить «Козла», «Семинариста» и «Раёк». А любимого Лорку спрятал до лучших дней – когда Бог ему пошлёт солнечный денёк и более вдумчивого студента. Вовика это решение удивило. - Ты же не считаешь, что Мусоргского проще спеть, чем Минкова? Да здесь на пространстве одной строчки настроение может поменяться! – при первой возможности Вовик садился за рояль и шпарил песню наизусть, на ходу подбирая аккомпанемент: - Воеводы присмирели… и запели гимн хвалебный… - здесь он виртуозно перешел от элегической музыки к фанфарам: - О, преславная Эвтерпа, о, великая богиня, тра-ля-ля… – дальше Вовик не помнил, но разрешил аккорд в тонику, как делали композиторы 18 века. – Думаешь, с этим так просто справиться? - Венедиктова я натренирую, - отмахнулся Антон, с улыбкой наблюдая за его импровизациями. – Будет повторять, как попугай, и на экзамене сделает всё, что нужно. А дальше пусть живёт своим умом и поёт, что хочет – хоть Минкова, хоть «Мурку»… Я ему дам что смогу. Соображают же что-то Ковалевская и Сторож. - Ну, ты сравнил! – фыркнул Вовик. – Ковалевская на первом курсе бакалавриата Лизу поёт... Только смотри, не перехвали, чтобы не загордилась. - Это же не настоящий театр, - возразил Антон, но снова задумался. Мысли о полноценной оперной карьере его не отпускали даже после, когда первая эйфория от совместной работы с Адамовым схлынула. Как раз в этот момент Вовику пришел ответ из театра: на прослушивании он понравился художественному руководству, и его приглашали с сентября на постоянной основе работать в оперной труппе. Похоже, его планы спеть Шуйского оказались куда более реальными, чем умозрительное желание Антона добиться шаляпинской славы при помощи партии царя Бориса.