Консерватория

Эдуард так больше и не объявился в институте до конца весеннего семестра. Лизу репетировала Ковалевская, вторая претендентка на партию – газмановская протеже Диляра - сидела в зале. Антона это вполне устраивало на условиях, что премьеру поет тот, кто пашет на репетициях. Он улучил момент сказать это и Арсеньеву, и тот с энтузиазмом согласился, но верить ему нельзя было ни на грош. Нужно было устроить так, чтобы он повторил эти же слова при очной ставке с Эдуардом. Антон после той кринжовой сцены в туалете как будто окреп духом - он увидел Эдуарда слабым и хотел упрочить успех своей борьбы с этой многолетней болезнью. А иначе как болезнью одержимость этим человеком он считать не мог - потому что был не нужен Эдуарду и потому что Эдуард был тоже не нужен ему. Антон не мог представить себе тот край под мирным небом, где они с Эдуардом жили бы как добрые соседи или приятели. О чем им разговаривать? То, что их связывало, давно ушло. Только иногда еще искра пробегала по углям погасшей любви, но теперь совсем редко. И Антон проявлять инициативу не стал. Даже поначалу старался не задерживаться надолго на кафедре, а заодно избегал Севастьяныча, который узнал его секрет, - но скоро махнул рукой и на это. Что в действительности мог ему сделать Севастьяныч? Доложить в полицию нравов? Пожаловаться Арсеньеву? Арсеньев и сам бывал замечен в так называемом «голубом» скверике возле театра, - выходящим из того легендарного туалета, где назначали друг другу свидание многие поколения одиноких мужчин. Правда, застукан с поличным он ни разу не был, а Антона, случись разбирательство, могли и уволить… Эдуард в этом смысле находился в неуязвимой позиции: его знали и уважали в городе, - в своей сфере он был профессионалом. За Антоном же стоял еще и Вовик, которого Антон, забывшись, уже несколько раз целовал в коридорах и хватал за коленки на публике. Все это Антона теперь здорово нервировало. Он утешал себя только тем, что Севастьяныч не даст делу ход. На кафедре он всегда казался самым адекватным человеком. К тому же, Антон намеревался ни в чем не сознаваться до последнего и уверять, что старик всё неправильно понял. Что Эдуард и Антон просто старые знакомые, коллеги, а в прошлом учитель и ученик – и в этом не было ни слова неправды. К счастью, не осталось и стыдных свидетельств времени, когда на школьных своих тетрадях, на липовой коре, на зыбком песке, на снеге, на всех прочтенных страницах, на всех пустых листах, камне, крови, бумаге и пепле Антон писал его имя. Дневники, которые вел в молодости (с тех пор, как услышал однажды, что все успешные люди ведут дневник), он в день своего двадцатилетия тайком сжег на даче. Сделал он это, правда, не из опасения, что в России начнут закручивать гайки, и не из-за предчувствия своей будущей встречи с Вовиком – а из-за Глухова, к которому начинал чувствовать в тот момент что-то сходное со своей нездоровой привязанностью к Эдуарду. И еще, пожалуй, из-за Федюни. Он не знал наверняка, было ли у Федюни что-то с Эдуардом, - то есть, было ли что-то помимо восхищения с одной стороны и покровительственного участия – с другой… Но Федя всегда говорил об Эдуарде как-то по-особенному, и у Антона не было шанса не влюбиться в кумира старшего брата. Антон, конечно, воображал тогда, что его в отношениях с Эдуардом ждет куда больший успех, чем Федюню. Хотя бы потому, что Антон, в отличие от Феди, оказался подающим надежды вокалистом, - ожившей статуей из слоновой кости, ангелом, рвущимся на волю из мрамора под резцом своего творца… Антон, который с детства ощущал свое избранничество, привык считать себя героем какого-то сюжета и всё силился его разгадать. Пытливо вглядываясь в узоры своей судьбы, он искал в них миф, который открыл бы ему понимание самого себя и своего предназначения. Что, впрочем, не мешало ему смотреть на мир материалистически – у него на всё было готово вполне обыденное объяснение. В этом свете даже встреча с Эдуардом была не чудом, а результатом длинной цепочки причин и следствий: учеба Федюни в музыкальной школе, участие в ансамбле, с которым Эдуард когда-то сотрудничал, затем домашние рассказы Федюни об Эдуарде, и, наконец, встреча Антона с ним…  Встреча-вспышка, встреча-буря… Антон хорошо помнил тот день – дневной концерт в Мраморном зале, где Эдуард пел куплеты Эскамильо. Он оделся в испанскую блузу и принес с собой красную тряпку, будто и впрямь собирался дразнить быка. Он тогда стригся под каре, пряди которого падали ему на лицо во время пения, и в его голосе была такая глубина и страстность, что Антон впервые в жизни возбудился от оперной музыки. Пришлось даже прикрываться папкой с нотами. Куплеты он дослушивал уже с пылающим от восторга и стыда лицом, и чувствовал, что это его, Антона, а вовсе не быка загнал отважный тореро. Да, Эдуард был особенным. Даже несмотря на то, что карьера его всегда была связана с одним городом и одним вузом. В молодости он некоторое время тоже работал в театре в параллель с преподаванием, а после реконструкции в театр уже не вернулся – рассорился с новым начальством и совсем ушел в педагогику. Педагогом он тоже был не таким как все: не зудел над ухом, как Лидия Николаевна, не прессовал, как директриса музыкальной школы, не лебезил, как завуч по воспитательной работе в школе общеобразовательной, - напротив, он был очень сдержан. Но каждое его редкое веское слово, каждый взгляд Антон уносил с собой с уроков глубоко в сердце и на все был готов ради этого взгляда, ради этих скупых слов похвалы… Любезный читатель уже, должно быть, заметил, что Антон все время на протяжении своей жизни нарушает вторую заповедь, - ту, что со времен написания книги Исход сильно сократилась и в наши дни звучит почти как математическая формула: «Не сотвори себе кумира». И это как будто вновь ставит под сомнение глубину его чувств и к Эдуарду, и у Вовику, а также указывает на известную невзрослость сознания и – возможно - на непроработанные отношения с родителями. Сочувствовать ли ему, или, напротив, бросить укором тягостным его минувшей жизни? Как бы то ни было, пусть его прежнее восхищение Эдуардом, а впоследствии - Глуховым и другими мужчинами-певцами носило подчас совсем не платонический характер, он прежде никогда не любил всерьез, и его душе ещё только предстояли первые настоящие испытания. Одним из таких испытаний как раз стало для него известие, что Вовика берут на работу в театр. Необходимо обладать известной долей великодушия, чтобы без тайной зависти смотреть, как наши мечты сбываются у других, пусть и самых близких нам людей. Испытал ли Антон в тот момент зависть? И да, и нет. Душа его, конечно, дрогнула, и вновь поднялась на поверхность со дна муть каких-то пустых сожалений – о том, что сам он не способен на такую инициативу, что никем не оценён, что инертен, подобно всем известному лежачему камню… Вместе с тем, он был рад, что Вовику нашлось дело поинтереснее, чем опекать Берберову и подрабатывать концертмейстером на побегушках у своих родственников: в свой день рождения, вместо того, чтобы пить и веселиться, он пошел к Маше в школу, играть ее ученикам на концерте, потому что заболел концертмейстер, а уж отец и вовсе его загонял. Антона постоянно тревожила глубоко засевшая мысль, что Вовику это скоро надоест. Что Вовик не найдёт здесь себя и либо уедет, либо сопьется, как это происходило уже не раз на глазах Антона со многими музыкантами. Устремления Вовика были для Антона совершенно прозрачны: тот хотел реализоваться как пианист, педагог и вокалист. Ради последнего он, собственно, и прослушался в театр. Но из его любимого Моцарта, к которому он так стремился, в театральном репертуаре было представлено всего два названия, и оба на малой сцене, - камерный «Директор театра» и, как ни странно, «Волшебная флейта». Как можно запихнуть масштабную, исполненную политической и масонской символики оперу на камерную сцену, было загадкой для Антона, но Вовик готов был довольствоваться и этим. Он был одержим Моцартом, знал его биографию почти как свою собственную. - Почему ты назвался Моцартом в инстаграме? – как-то спросил его Антон. Вовик засмеялся. - Я ждал этого вопроса. По идее, это должно было возмутить тебя куда сильнее, чем цифра 69. А вышло наоборот. - Моцарт меня тоже поначалу возмутил, - не стал скрывать Антон. - Но потом я услышал, как ты играешь, и понял - это не было нескромно. - И снова ты не так всё понял. Это просто дань прошлому. Мама меня называла в шутку Вовик Амадей Моцарт, потому что я в четыре года всерьез решил стать музыкантом. Мешал Маше заниматься – завидовал, все время пытался отнять у нее скрипку. Из-за этого мы часто ссорились. Однажды мама разогнала нас по разным комнатам, и я сел за отцовский рояль. Так и определилась моя музыкальная судьба. - Я видел у тебя записи со скрипкой, - возразил Антон. - Это я самоучкой. Ну, то есть, не совсем... У отца разработана своя методика, по ней даже занимаются некоторые музыкальные школы... Просто рояль более понятен людям, тембр скрипки не все готовы воспринимать. - А как ты пришел в вокал? Вовик задумчиво улыбнулся. - Это странная история. Моим родителям не нравилось, что я слишком замкнутый и молчаливый. Они поначалу даже опасались, все ли у меня нормально с развитием. И еще я постоянно болел ангиной. Друг отца посоветовал родителям отдать меня в пение, чтобы у меня слова в горле не застаивались. - Интересный способ борьбы с ангиной. Можно патентовать, - хмыкнул Антон. - Не поверишь, но с ангиной я с тех пор распрощался. Зато и вокал воспринимаю для себя только как терапию. Я мечтаю заявить о себе как пианист. Но стать знаменитым пианистом Вовику здесь тоже не светило, поскольку на единственную пристойную площадку в городе – филармонию – даже местные старожилы стояли в очереди на год вперед. Незадача выходила и с преподаванием: единственной студенткой Вовика была Луиза, и после их разрыва профессиональные отношения у них закономерно испортились. Прошла почти половина весеннего семестра, а Вовик никак не мог подобрать ей вокальную программу. Все его предложения она отвергала как слишком сложные или скучные. Учебный процесс стал для обоих мучительным. Антон советовал Вовику расслабиться, отдать программу на откуп самой Берберовой, а занятия с ней повесить на Шпиллер, как делали на кафедре почти все – от Афонина до Глухова. К этому методу не стеснялся прибегать и сам заведующий кафедрой Арсеньев. Но Вовик расслабиться не мог – это ведь был его первый год в институте, и он полагал, в общем, справедливо, что должен в работе выложиться и зарекомендовать себя. Антону оставалось только утешать его рассказами из собственной практики, про неблагодарных студентов, которые после выпуска устраиваются в театр и задирают нос: даже пригласительного билета на балкон не допросишься. Зато и солистом никто из них так и не стал. - Все неблагодарные певцы попадают в хор, - сказал Антон, когда они с Вовиком в очередной раз обсуждали эту тему. – И я даже боюсь представить, какой хор осчастливит собой эта зазвездившаяся стерва Берберова. - Она не стерва, - слабо вступился Вовик за честь дамы. Он всё принимал всерьез – за год столичное самомнение стало от него потихоньку отваливаться и делать его более человечным. Даже, может быть, слишком человечным: так и сам Антон в первые годы преподавания переживал о том, чтобы для всех быть хорошим. - А кто она тогда, если смешивает рабочее и личное? – возразил он Вовику. – Все личные обиды нужно оставлять там, за дверью. Здесь идет учебный процесс. Мы без пяти минут консерватория, и от каждого зависит, получим ли мы этот статус! Своими глупостями она подводит и себя, и тебя, и всех. Не хочет учиться – пусть отчисляется. - Что ты… - вспыхнул Вовик. – Это будет большой потерей для института! Луиза очень талантливая. - Вечно ты защищаешь эту… куртизанку. - Очень талантливая, - не поддался Вовик. – Сейчас по уровню с ней может сравниться только, наверное, твоя Катя Ковалевская. - Только Ковалевская? А Сторож тебе не нравится? Жаль. Ты ее краш. - Кто? Антон засмеялся и привлек Вовика к себе, сразу забыв и о Берберовой, и обо всем на свете. - Люблю тебя… Мой коханый, - сказал он. Втайне он ревновал Вовика к каждой певице, исключая, разве что, Надежду Ильиничну Тюнину. Поэтому, когда Вовик говорил о ком-то из них с жаром, Антон принимался возражать единственно из противоречия. Женщины, о которых Вовик отзывался равнодушно, Антону почти нравились. Поскольку в последнее время Вовик несколько раз похвалил при нём Ковалевскую, симпатии Антона переметнулись к Сторож. Вообще же Антона как будто слегка отпустило внутреннее напряжение, когда он увидел, что у Вовика хорошо получается далеко не всё, а только то, что требует яркого креатива – как в истории с Легаром или участием в фестивалях и концертах. Прежде Антона как будто угнетало чувство, что он во всем уступает Вовику, - мальчишке на пять лет моложе его. Но теперь он видел, что Вовик – человек порыва и что ему трудно дается рутина, в которой Антон за годы преподавания на кафедре уже чувствовал себя профессионалом. Вовик легко ввязывался в новые проекты. Его всё время что-то подгоняло вперед, будто он боялся не успеть всё попробовать. Он заметно страдал от ограничений и правил, страдал, когда на заседаниях кафедры начиналось типичное провинциальное душнилово или когда от Арсеньева приходила рассылка с очередными нововведениями от минобра – дополнительными формами отчетности, - особенно если Арсеньев проявлялся в выходной день, который он никогда не стеснялся портить своим сотрудникам. В такие минуты Вовик выглядел беспомощным, как дитя. - Ты это видел? Ещё две формы, которые надо будет теперь заполнять каждый месяц! – сказал он хмуро как-то за завтраком, проверяя почту. Был выходной день, серое клочковатое небо свисало над городом: от реки поднимался туман. Вовик кутался в плюшевый халат Антона, который был ему велик – он с утра нехорошо себя чувствовал, поскольку накануне опять ходил в своей легкой дубленке по сильному морозу, оправдывая это совершенно детским «да сколько можно, уже конец марта!». - Не читайте советских газет перед обедом, - посоветовал Антон. – Письмо я видел, еще вчера. Даже заполнил и отослал обратно. Это все из-за статуса консерватории. Нас теперь завалят бумажками. Ну, не хмурься, там дела-то на десять минут. - Это тебе на десять… А я целый вечер просижу, - нахохлился Вовик. – Если бы великие музыканты имели дело с такой бюрократией, к нам бы не дошла и половина их наследия! Вместо того, чтобы заниматься творчеством, они бы заполняли бумажки. - А может, наоборот. Если бы бюрократия процветала всегда, у твоего любимого Моцарта не растащили бы за бесценок половину его сочинений. Он жил бы по-человечески, в достатке и, может, не умер бы от истощения в таком молодом возрасте. Думай об этом, когда в следующий раз столкнешься с рутиной. От нее все равно никуда не деться. - Я не боюсь рутины, - возразил Вовик, проигнорировав даже выпад про Моцарта, что с ним нечасто случалось. - Я боюсь инерции. Когда ты долго делаешь что-то бесполезное, у тебя затупляется слух. Этический... и эстетический. Не успеешь опомниться – как тебе начинает казаться нормой любой беспредел в отношениях между людьми, любая небрежность в искусстве. Я готов во все тяжкие пуститься, лишь бы не это. - Я согласен во все тяжкие, - сказал Антон, улыбаясь. И добавил серьезно: - Я понимаю, о чем ты. Это глуховщина. Когда старт был хорош, а после ты много лет долго и плохо финишируешь. - Как думаешь, почему это так? - спросил Вовик тревожно. У него даже лицо разгорелось лихорадочным румянцем. Глухов все еще оставался его больной темой номер один. Антон задумался. - Наверное, это гордыня. Глухова сгубила именно она. Сначала он поймал звезду, а потом стал забывать, что его искусство принадлежит не ему. И начал деградировать. - Как Фауст, когда захотел тайн вселенной только для себя, - подхватил Вовик. - Послушай, Антон. Обещай мне: если однажды тебе покажется, что я загоняюсь, - ты скажешь мне об этом. - Договорились. Момент назрел. Вовик, ты загоняешься. - Антон, - нахмурился Вовик. - Посерьезнее. - И все равно, ты загоняешься, - сказал Антон ласково. – Иди сюда… Вовик поднялся и подошел нарочито медленно – знал, что Антон ведется на эти провокации. Антон нетерпеливо привлек его к себе, обнимая за пояс. Он знал, что Вовик страдает наследственной паранойей и действительно часто склонен загоняться по пустякам, и бывает иногда таким упрямым, что его сложно переключить с собственных тягостных мыслей. Но у Антона был уже в арсенале один проверенный способ заставить его на время не думать о плохом – тогда он еще не знал, что Вовик думает о плохом постоянно – и вообще заставить на время не думать. Этим методом он беззастенчиво пользовался при первой возможности. - Давай лучше обсудим во все тяжкие, - сказал он. - Тебе, с твоим самоедством, глуховщина точно не грозит. А с бумажками я тебе помогу… позже. Сейчас есть идея получше. Он сдвинул в сторону посуду и усадил Вовика на стол. Вовик опять принял равнодушный, почти отстраненный вид, но быстрый взгляд из-под ресниц и то, как нетерпеливо он облизнул губы, его выдавало. Он, конечно, знал о том, какое влияние имеет на Антона – и часто сам нарочно дразнил его: начинал облизывать ложку, или небрежно расстегивал верхнюю пуговку на рубашке... А может, просто Антон был озабоченный, потому что впервые за много лет влюбился как школьник. И все-таки, у них, как у всех влюбленных, выработался особый, для них двоих существующий и понятный, язык. Сегодня Антону хотелось найти новую форму выражения своих чувств. Старые жанры как будто исчерпали себя.  Антон опустился перед Вовиком на колени и развел полы его – своего – халата. Под халатом были трусы. - Ты бы еще бы в галстуке на завтрак пришел, - проворчал Антон, взглядывая снизу вверх. Вовик был сама серьезность, только взгляд его слегка поплыл. «Ладно, я тоже буду тебя дразнить», - подумал Антон и погладил его через белье. Вовик бросил свои игры в равнодушие и сразу подался навстречу его руке. Похоже, ему нравилось и так. Нравилось всё, что бы Антон ни сделал. Потянув ткань белья вниз, Антон закрыл глаза, потому что ощущал себя уже слишком перегруженным всеми впечатлениями – и отдался всё ещё непривычной, всё ещё каждый раз ошеломляющей его взаимности. Они никогда еще не делали так прежде, и раньше Антон старался предупредить Вовика о своих намерениях, чтобы сберечь его границы. Импровизация, на которую он решился сейчас, была для него самого достаточно дерзкой, чтобы не задаваться вопросом, насколько это допустимо между ними. Когда член Вовика стал твердо упираться ему в горло, Антон чуть не подавился, закашлялся и испытал стыд от демонстрации своей неопытности. Но ласковые пальцы Вовика легли ему на затылок, и Антону вдруг стало не важно, был ли у Вовика кто-то более опытный до него. Сейчас – он ощутил это – Вовику было хорошо именно с ним, и от этого по коже побежали мурашки удовольствия. Он открыл глаза – Вовик смотрел на него, хмурясь и прикусив губу. Лицо его казалось почти высокомерным, но пальцы, подрагивающие, нежно вплетающиеся в волосы Антона, свидетельствовали об обратном. Он напоминал ангела с какой-то известной картины, или, может, статую, - сосредоточенное лицо, склоненное вниз, в обрамлении кудрей, - и от одного его взгляда Антон едва не кончил. Уже позднее, в тот же день или пару дней спустя, листая свою ленту в контакте, Антон встретил ту самую статую и был поражен. Это оказался вовсе не ангел, точнее, ангел, но падший – с фотографии на него смотрел Люцифер работы Жозефа Гефса, созданный для кафедрального собора Святого Павла в Льеже еще в середине позапрошлого века. Антона даже обдало холодком потусторонности - настолько явным было сходство: будто Вовик оказался реинкарнацией того натурщика, что вдохновил бельгийского скульптора на образ Ангела зла.