Консерватория

Зима в тот год долго не отпускала город из когтей – в марте держалась минусовая температура, в апреле начались снегопады, потом снег долго таял, неохотно обнажая грязь на газонах и ямы на дорогах. Вовик опять зашмыгал носом, потому что все время ходил «голый» (как сказала бы бабушка Антона) - одевался не по погоде. Прежде Антон на расстояние пушечного выстрела не подходил к больным людям, ругал студентов, если те являлись на урок с кашлем или насморком, - боялся заразиться. Ведь для певца здоровые связки - главный рабочий инструмент. Рядом с Вовиком он думать забыл об этом своем предрассудке. Напротив, теперь у них в ходу была фраза, что первая помощь при начинающейся простуде – секс. Вторая – чай с малиной и коньяком, но обычно хватало первой стадии. Антон не замечал в этом году ни мороза, ни слякоти – весна в его сердце расцвела еще в декабре. Вовик принес ее весть на своих губах, отогрел ему душу с первого поцелуя. Антон видел теперь не бурые ледяные колдобины под ногами – а прозрачность неба, проглядывающего сквозь клочковатые тучи, графичную черноту ветвей, которые томились по солнечным объятиям. Кажется, той весной он впервые начал улыбаться, просто идя по улице. Внутри него непрерывно звучала музыка, и самой сладкой мелодией был голос Вовика. Рядом с ним время потекло иначе. Ранние закаты, которые прежде нагоняли на него тоску, теперь стали предвестниками скорой встречи с Вовиком, когда они двое наконец окажутся дома, за закрытыми дверями, в объятиях друг друга. Среди испытаний, которые ждали Антона, самая встреча с Вовиком и была одной большой проверкой на осознанность. Она пошатнула его материализм, потому что была чудом. Она пошатнула его прежние страхи и базовое недоверие к миру (как сказал бы психолог, если бы Антон когда-то решился пойти в терапию). Конечно, и у Вовика были собственные страхи, но они у них с Антоном сильно различались, как различались и миры, в которых они жили. Мир Антона был центростремительным, мир Вовика – центробежным. Антону вполне хватало дивана, на котором они с Вовиком вечерами занимались любовью или просто лежали в обнимку, разговаривали и слушали музыку. Вовику хотелось новых проектов и площадок, и его, похоже, не смущал ни масштаб города, ни отсутствие таких же неугомонных музыкантов, как он сам. Вовик искал, а ищущий, как известно, обрящет. Вскоре после прослушивания в театр, когда репетиционный процесс «Пиковой дамы» слегка притормозил, Вовик вкатился к Антону с предложением создать музыкальный ансамбль и выступать на постоянной основе. - Вся капелла до сих пор вспоминает ваши номера с «Альциной» на рождественском концерте! – сказал Вовик в качестве аргумента. «Альциной» назывался ансамбль Димы, наскоро сколоченный незадолго до нового года, но уже полный грандиозных устремлений и планов – Вовику-таки удалось притянуть на свою орбиту таких же шиложопых, как он сам. - М-м, я что-то такое видел в инстаграме, - сказал Антон. – Правда, в силу самовлюбленности решил, что ты запостил Баха из-за меня. Не разубеждай, если это не так. Оставь меня жить в моей иллюзии. - Я и запостил из-за тебя, - сказал Вовик. – Но у Димы теперь есть собственные договоренности с кирхой, отдельно от капеллы. Он хочет сделать серию просветительских концертов. Я предложил ему нас в качестве солистов, он не против. Летом можно будет даже съездить на один интересный областной фестиваль. Друг отца берется нас продюссировать, но надо ему показать что-то готовое. Дима предложил сделать пока три программы - музыку барокко, романсы Чайковского и номера из Моцарта. - Винегрет какой-то, - хмыкнул Антон, немного ревнуя Вовика к Диме. - Никакого винегрета, всё логично. Барочная музыка – визитная карточка ансамбля. Это в нашем городе никто не играет. Если дело пойдет, в планах – написать грант и взять аутентичные инструменты. Ну, а с Моцартом и Чайковским и так всё понятно. Это – на века! Глаза его сияли – не в последнюю очередь из-за того, что в любых сторонних проектах Вовик видел для себя иллюзию свободы от кабалы института и капеллы. Антон боялся, Вовик выгорит от обилия идей, в которые ввязывался, - но раздражали Вовика исключительно дела университетские. Когда Арсеньев прислал очередную форму, в которую нужно было внести предложения – на этот раз ко Дню Победы – у Вовика едва не случилась истерика. - Почему они не дают нам просто делать свою работу! – кипел он. Даже щеки у него раскраснелись от возмущения. – Когда нам надо получить от них согласование наших выступлений на площадках чемпионата, они это рассматривают месяцами. А мы им прямо завтра вынь да положь! - У них там бардак, а головное министерство их за это натягивает. Как думаешь, на кого они переведут стрелки? – резонно возразил Антон. Но Вовика это еще больше подзадорило. - Нет, ты посмотри на сроки! Я молчу про мертвый язык их посланий, но должна же быть в этом хоть какая-то человеческая логика? Ответить завтра до 12 часов – и они присылают это сегодня в семнадцать! Да я в это время уже не обязан почту проверять! И вообще! Может, я лежу со своим любимым мужчиной. Это мое личное время! Какого черта они им распоряжаются? - Сейчас всё заполним и будем лежать, - сказал Антон примирительно, включая ноутбук. – Дел-то на полчаса. - Это мои личные полчаса! - Вдвоем сделаем за пятнадцать минут. Не разводи эпос, - Антон послал негодующему Вовику воздушный поцелуй и открыл форму отчетности. – Смотри, тут достаточно будет вписать предложения по концертным номерам для студентов. - Для студентов! – простонал Вовик. – То есть, я сейчас должен еще и связаться с Луизой? - Это еще зачем? – удивился Антон. – Ты ее педагог, а не наоборот. И в таких запросах совершенно не обязательно выкладываться на сто процентов. Выучи с ней одну песню – и всё. - С Луизой так не получится… – когда Вовик шмыгал носом, Антону все время казалось, что он собирается плакать. – Я только достиг с ней самого что ни на есть шаткого равновесия касательно ее экзаменационной программы. Если сейчас я отправлю ее в концерт военных песен, она опять взорвется, как триста тонн тротила. - Знаешь, для студентки, которая пела на вступительном «Я здесь, Инезилья», она что-то слишком дохрена выделывается, - сказал Антон, листая документ. – А победа в местечковом студенческом конкурсе не делает ее певицей с мировым именем. И вообще. Пора ее приструнить. Артист должен быть готов к любому репертуару. Сейчас я сам ее внесу в список. Что она сможет исполнить? - Что угодно. Но сначала все жилы из меня вытянет, - Вовик подтянул ноги к груди и зябко повел плечами. Антон сочувственно взглянул на него. - Махнем не глядя? – предложил он. – Я возьму к себе в класс Берберову, а ты - Габсбургскую. Меняю флегму на стерву. Вовик даже не улыбнулся. Антон вздохнул. - Иди в постель, - сказал он. – Я сам всё допишу и приду через пятнадцать минут. Вовик ушел в комнату, и Антону сразу стало без него скучно. «Я тоже сейчас мог бы лежать с любимым, а не заниматься сомнительным удовлетворением Арсеньева и министерства», - подумал он с тоской. Либеральные настроения Вовика начинали на него влиять. Он постарался отогнать эти мысли, отхлебнул остывшего кофе и стал быстро заполнять таблицу – благо, годы опыта позволяли ему не сидеть долго почти ни над одной задачей – все программы в общем и целом у него были готовы, и ни одно министерство не смогло бы теперь застать его врасплох. Он даже мог бы носить на работе футболку с надписью «Видел некоторое дерьмо». Программу он расписывал, почти не задумываясь – «Тишину» для Венедиктова, «Ариозо матери» для Ани, «Катюшу» для Кати, Габсбургской – «Лизавету» (уж песню со своим именем-то она должна выучить!), а для стервы Берберовой пожертвовал хороший «Романс Женьки» из оперы «А зори здесь тихие». Даже себя он внес в список с самой любимой своей песней «Три года ты мне снилась», которую давно хотел выучить и берег для какого-то особенного настроения. Заодно вписал и глуховского Стёпу, предложив для него «Смуглянку» - знал, что Глухов никакие формы заполнять не станет, свалив это на Арсеньева, а завкафедрой будет должен Антону за инициативу. На этом, сочтя свой долг перед кафедрой исполненным, сохранил отчетную форму, прикрепил к письму и отослал Арсеньеву. Отключив компьютер и погасив свет, он разделся прямо в кухне и пошел к Вовику. Вовик лежал на диване, закутавшись в его халат и свернувшись калачиком. Он бросил быстрый взгляд через плечо. Антон лег рядом, обнял его со спины и стал целовать в шею. Пульс у Вовика так сильно частил, что Антону сразу снесло крышу. Он перевернул Вовика на спину, наваливаясь сверху. Поза была не самая удобная для принимающей стороны, но самая любимая у Антона. Ему нравилось смотреть в лицо Вовика в этот момент. Нравилось сразу после проникновения наклоняться к его губам. В этот раз Антон чуть не кончил еще на входе – внутри Вовик был непривычно горячим. И лишь когда Антон вошел полностью и, склонившись, прислонился лбом к его лбу, он понял, что у Вовика жар и что его мутный взгляд – не следствие сильной страсти, а знак болезненности его состояния. По инерции он успел несколько раз толкнуться и вышел, глядя на Вовика с возрастающим беспокойством. - Тебе плохо? – спросил он. - Не знаю, - пробормотал Вовик. – Знобит немного… Не уходи, пожалуйста. Антон укутал его в халат и в одеяло, и сам натянул пижамные штаны. Все равно от недавнего возбуждения ничего не осталось. Он с тревогой вглядывался в лицо Вовика, которое цвело лихорадочным румянцем. Вовик при этом вцепился в его руку так, словно Антон мог куда-то исчезнуть из собственной квартиры. - Я рядом. Хочешь, послушаем что-нибудь, - мягко предложил Антон, перебирая его кудри. Ресницы Вовика дрогнули. - «Дон Жуана», - заказал он хрипло.  «Еще чего не хватало», - подумал Антон. За время общения с Вовиком он уже неплохо изучил биографию Моцарта и помнил, при каких обстоятельствах и в какой период написана эта музыка. - «Дон Жуан» будет в другой раз, - сказал он. – Давай что-нибудь повеселей. «Так поступают все» сойдет? - Угу, - сдался Вовик. Антон включил на планшете любимую постановку Поннеля и сам уселся рядом с Вовиком. Не успели еще Гульельмо и Феррандо заключить пари с доном Альфонсо, как голова Вовика опустилась Антону на плечо. Жар теперь будто сжигал его изнутри, и Антона захлестнула паника. Он снова уложил Вовика, впавшего в апатию, под одеяло и заметался по комнате. Он понятия не имел, что ему делать и куда бежать. Едва не бросился в панике за помощью к соседям, но опомнился и вернулся. Как он объяснит им, почему вдруг Вовик ночует у него в квартире, где всего одно спальное место?.. Как будто мало того, что о его наклонностях уже знает Севастьяныч… И потом, доверить своего Вовика чужим людям? Нет, этого Антон допустить не мог. Сам он уже плохо помнил, когда в последний раз лежал в горячке – кажется, это было в детстве. Воспоминания остались обрывочные – мокрое полотенце на лбу, острый запах спирта – мама растирала его водкой, чтобы температура понизилась – и кружка возле кровати, потому что надо было для чего-то пить много воды с ее тошнотворным привкусом, и никакие любимые лимонады не разрешались… Иногда мама заваривала не менее противный липовый чай – и Антон каждый раз возвращался в эти муторные дни, когда летом в городе зацветали липы и распространяли по улицам свой запах, навсегда связавший себя в памяти Антона с детскими болезнями. Лихорадочно перебирая эти скудные знания, все еще в панике, Антон сделал Вовику компресс, погасил верхний свет, оставив одну только маленькую настольную лампу, и сел рядом. Пробегали мысли – позвонить Маше, вызвать скорую… Но он был морально не готов объясняться с ними – ни с кем из них. Компресс быстро нагрелся, и Антон сменил его. Он не знал, сколько сидел так, - боялся, что Вовику станет ещё хуже, если хоть на миг отвести взгляд от его лица. Скоро у него заболела от напряжения спина, и он лег рядом с Вовиком, обнимая его и вслушиваясь в его хриплое затрудненное дыхание. На какое-то время он, наверное, отключился, потому что возня Вовика разбудила его. - Который час? – спросил Вовик, глядя на него по-прежнему мутно. Антон не ответил – он сам понятия не имел, который теперь час, но за окном была непроглядная тьма, а настольная лампочка светила не уютно, как прежде, а тревожно, будто маяк в штормовом море. Антон коснулся губами лба Вовика – тот был влажный. Кажется, это означало, что жар начал спадать. Антон обтер Вовика полотенцем, стянул с него мокрый халат, заставил переодеться в сухую футболку и попить воды. Сменил пододеяльник и снова укутал его одеялом. Сам он остался спать на краешке дивана, как бедный родственник или кот. Больше за ночь Вовик не просыпался, но Антон почти до утра не сомкнул глаз, только иногда впадая в беспокойную дрему. Периодически ему казалось, что по комнате кто-то ходит. Утром жара у Вовика уже не было, его сменила слабость. Они оба так и не поняли, что это был за недуг, но Антон все еще оставался под гнетущим впечатлением минувшей ночи. Голова трещала, в глаза будто песка насыпали. Ему нужно было собираться на работу. Вовику, у которого занятий сегодня не было, Антон строго велел лежать в постели и принес ему туда завтрак. - Ты меня страшно напугал, - сказал он напряженно, глядя, как Вовик ковыряет вилкой омлет. Он не мог забыть, как Вовик цеплялся за его руку, и все не хотел уходить, - помыл посуду, сделал Вовику чаю с медом и сидел с ним, хотя по времени уже начинал опаздывать на занятия (опозданием для него считалось прийти позже чем за полчаса). - А если бы ты был один? Что бы стал делать? – спросил он. - Не знаю, - признался Вовик, устроившись в кольце его рук, как птичка в гнезде. – Я никогда особо и не жил один. Все время кто-нибудь был рядом. - Я едва не начал звонить твоей сестре, - признался Антон. - Хорошо, что у меня нет ее номера. - Ты думал, я умру и тебе придется прятать труп? - Это не смешно, - сказал Антон сердито. - Я не смеюсь, - заверил Вовик. Антон заглянул ему в лицо – тот, действительно, не смеялся. - Я довольно часто думаю о смерти, - продолжал Вовик. – И эти мысли меня всегда очень пугают. Я знаю, что проживу недолго. - Прекрати, - сказал Антон. У него пробежал мороз по коже: будто тень скользнула по стене, хотя за окном светило солнце. - Где ты нахватался этих глупостей? - Это не глупости. Это знание всегда было со мной… с детства. Мне его дала музыка, - Вовик, похоже, и впрямь не прикалывался. – Моцарт, - пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Антона. – Когда я слушаю его, я каждый раз ощущаю в нем аналогичный страх между строк. - У Моцарта? – почти возмутился Антон. – Да он самый витальный композитор из тех, кого я знаю! - И я так думаю, - не стал спорить Вовик. – Но эта витальность – не телесная. Согласись. За ней всегда есть второе дно… абсолютная вертикаль. - «У Моцарта нет надрыва, потому что он выше надрыва», - вспомнил Антон. – Слова Бродского. - Ага, - согласился Вовик. – Но вертикаль соединяет землю не только с небом, но и с адом. Поэтому его музыка такая… наполненная. Знаешь, некоторые исследователи удивляются и даже упрекают Моцарта в том, что вскоре после смерти своего отца он написал «Шутку», а мне это очень понятно. Может, в тот момент для него небо упало на землю - и он так защищался. Таких диссонансов, как в «Шутке», у него - композитора классицизма – нет, кажется, больше нигде! И сколько трагедии стало у него проявляться после, и мистики, и исчерпанности классицистического канона… И интереса к духовному… Духовное, конечно, было и раньше, - я думаю, он всегда чувствовал бездну за своей спиной. Но год смерти отца – переломный в его музыке. Взять «Дон Жуана», которого ты отказался вчера слушать… - он закашлялся. Антон подал ему кружку, бросил взгляд на часы и стал стягивать с себя пиджак. - Потому и отказался, - ответил он. – Мне не по себе стало… при мысли об одной только увертюре. А еще и статуя Командора в конце… Призраки... Ненавижу призраков. Он бросил пиджак на спинку стула. - Ты чего? – спросил Вовик настороженно. – Решил попробовать со мной альтернативные методы лечения? - С альтернативными уже проехали. А вообще, отшлепать бы тебя, любитель забегов в коротком пальто на длинную дистанцию, - сказал Антон. – Непременно это сделаю, когда ты выздоровеешь… Просто не могу сегодня тебя оставить, - продолжал он другим тоном. - Можешь считать меня чокнутым, но я с ума там сойду от мысли, что с тобой. Особенно после этих разговоров… про Моцарта. Он достал из кармана телефон и набрал номер Шпиллер. Та взяла трубку очень быстро – уже, наверное, сидела в зале, памятуя о привычке Антона приходить на уроки пораньше. - Ольга Соломоновна, - сказал Антон. – Выручите, пожалуйста. Позанимайтесь с девочками сегодня без меня. Я не приду. У меня… заболел близкий человек. Согласны? Вот спасибо! Вы добрый ангел! Вовик на протяжении этого разговора изумленно взирал на Антона. - Ты действительно собрался прогулять работу из-за меня? И как ты будешь объясняться с Арсеньевым? – спросил он. - Как-нибудь объяснюсь, - отмахнулся Антон и прикрыл шторы, чтобы Вовика не тревожило солнце, взявшееся отыграться за несколько месяцев отсутствия. – Поспи немного, - сказал он. - Я до магазина. Принесу тебе что-нибудь вкусное. Что ты хочешь? Персиковый йогурт? - Угу, - ответил Вовик, укладываясь. Антон с мучительной нежностью взглянул на его бледное лицо и залегшие под глазами тени. - Как же это было страшно… - вырвалось у него. – Я бы охотнее сам перенес десять таких горячек, чем видеть твои страдания… Как наши родители с этим справлялись?... Клянусь, что никогда не заведу детей!.. – подумав, он добавил: - И животных. Вовик приоткрыл глаза и тихонько рассмеялся. - А как быть со мной? – спросил он. Смех у него был хороший, почти прежний. У Антона немного отлегло от сердца. Он коснулся лба Вовика, теперь уже не такого пугающе горячего, взъерошил его и без того беспорядочно торчащие во все стороны кудри. Неужели, подумал он, любовь дает сил пережить всё? И даже такие страшные моменты, какой стала для Антона эта ночь? - Ты – другое дело, - сказал он Вовику. – Ты у меня уже завёлся. Придется это терпеть.