Консерватория

Вовик, по настоянию Антона, оставался у него до конца недели. Антон приглядывал за ним и варил ему куриный суп. Вовик был еще слаб и почти не вставал с постели, - он оброс щетиной, которая очень заводила Антона, когда тот терся щекой об его щеку, - и почти все время спал или тихонько слушал музыку с ютьюба. К выходным он, заботами Антона, совсем ожил, побрился и начал вести из-под одеяла рабочие и родственные переговоры и переписку. - Маша спрашивает, что я ем, - рассказывал Вовик Антону. - Я сказал ей, что ем всё. В следующий раз, если захочет подробностей, скажу: ем всё, что готовит Антон. Я шучу, - засмеялся он, видя, как у Антона вытягивается лицо. - Она и отца третирует тем же вопросом. Это ее форма заботы. А отец доволен вниманием, хотя и жалуется мне на нее... Они так друг друга воспитывают, как настоящие педагоги, - кто кого. Раньше они всю эту энергию направляли на меня, пока я не сбежал от них в Москву... Кстати, о Москве. У меня есть план поехать туда летом поработать - здесь, судя по всему, дело с чемпионатом не выгорит. Арсеньев не собирается шуршать колготками ради искусства. А там знакомый продюсер нам поможет. Дима в деле и уже прямо сейчас собирает концертную программу. Подключайся. - А что вы решили разучивать сначала? - Моцарта, конечно, - ответил Вовик. - Я выбрал несколько арий, а вообще, не отказался бы и от дуэта с тобой. - Моцарт не писал таких дуэтов, который мы могли бы спеть с тобой, - сказал Антон. - А как насчет сыграть? - не поддался Вовик. - Знаешь про дуэт «Зеркало» для двух скрипок? Погугли. У моего отца в библиотеке должны быть эти ноты, если тебе понравится идея. У него есть практически всё для скрипки. - Подожди, - сказал Антон. - Как ты узнал, что я скрипач? Вовик удивленно посмотрел на него: - Ты же учился с моей сестрой. - А... - Антон все время забывал о Маше, Вовик был для него персонажем из какой-то своей, отдельной галактики. - Но я в последний раз играл пятнадцать лет назад. - Тогда вот тебе другая идея - соната для двух фортепиано. Но организовать два рояля куда сложнее, чем две скрипки. Может, расчехлишь старые знания? До лета еще несколько месяцев, и дуэт довольно простой. Его тебе будет нетрудно освоить, если позанимаешься усердно. - Я летом в приемной комиссии сижу, - возразил Антон и, увидев нахмуренные брови Вовика, сдался: - Ладно. Посмотрим. Давай пока решим с вокальными номерами. - Я хочу, чтобы ты спел Осмина, вторую арию, - повеселел Вовик, и на его бледных щеках даже появился легкий румянец. - И Зарастро. «O Isis und Osiris». Бернард Шоу сказал о ней, что это музыка, которую можно, не кощунствуя, вложить в уста Бога! - Ладно, - согласился Антон. - Тогда с тебя - Бельмонт и Тамино. И, знаешь, ещё Идоменей. Антон перечислил то, что любил у Моцарта, и был удивлен, когда Вовик на всё согласился. Вообще, Вовик был очень отзывчивым во всех смыслах и легко включался в любые челленджи. Он отправил все предложения Диме, а сам перед репетицией, назначенной на выходные, уехал к папе за нотами. Антон впервые за всю неделю ночевал без него и долго не мог уснуть - скучал и ощущал пустоту. Обнимал подушку Вовика, взялся было считать композиторов - перечислил про себя всех, кого помнил, на "А", на "Б", на "В"... Потом понял, что хитрость не сработает и сон не придет так просто, и стал гуглить про «Зеркальный дуэт», - в нём музыканты играют по одному листку, стоя лицом друг к другу. На этом моменте он сломался и написал Вовику в вотсап: «Ты уже делал с кем-нибудь «Зеркало?» Было два часа ночи. Но Вовик, как ни странно, сразу ответил - прислал улыбающийся смайл. «Я серьезно», - отправил Антон. Вовик перезвонил. - Ты чего не спишь? - спросил он. Голос у него был сонно-медовый, такой томный и сладкий, что, будь Вовик здесь, Антон бы уже перешел от разговоров к поцелуям. - Не спится, - сказал Антон, стараясь не звучать совсем потерянно. Ему как будто неловко стало признаться, что его накрыло тоской по Вовику. - Я ведь не разбудил тебя? Знаешь, я всё думал над твоими словами про этот дуэт. Я хочу попробовать. Раз уж ты всё равно у отца, поищи и эти ноты тоже. Всё утро следующего дня Антон провел в институте. Занятий у него не было, поэтому он просто заперся в классе и стал пробовать скрипку. Пальцы от долгого перерыва утратили былую беглость, но, играя упражнения, какие задают детям младших классов, Антон невольно заслушался скрипичным звучанием и понял, что никогда на самом деле не переставал любить его. Ему даже вспомнился какой-то недавний разговор с Вовиком о моцартовских скрипках. Вернее, не о скрипках, а о скрипачах в жизни Моцарта. Речь у них зашла тогда о "Волшебной флейте" и о том, как много в ней логических нестыковок - оставляя за скобками укуренный сюжет. Взять, например, Царицу ночи - она представала в первом акте нежной матерью, страдающей в разлуке с дочерью, а в финале – женщиной на грани нервного срыва. Такой же непонятный разброс обнаруживался в партиях: труднейшие «фа» у Царицы ночи, которые возьмет далеко не каждая сопрано - и при этом совершенно простые номера у Папагены и Папагено. - Моцарт сочинял под определенных певцов и их вокальные возможности, - сказал ему тогда Вовик. - Царицу ночи пела его свояченица. Папагено написан для Шиканедера, возможности которого тоже были вполне известны... Хотя, я думаю, Моцарт втайне сам был бы не прочь спеть Папагено. Этот герой ему явно ближе всех по духу! - Не понимаю, почему все так носятся с этим Папагено. Это ведь просто шут… - отмахнулся Антон. - А ты послушай музыку, - живо возразил Вовик. Глаза его загорелись тем блеском, в котором сквозила самая живая вовлеченность в предмет спора. - Моцарт отдал ему самую яркую тему в опере - из первой части ре-мажорного концерта Сальери... Имя Сальери тогда впервые прозвучало между ними. Но Антон не придал ему особого значения. И уж точно никак не связал с начавшейся в тот момент в его жизни неведомой мистической хуйнёй. - Может, это просто совпадение, - сказал он. - Авторского права же еще не существовало... - Довольно странное совпадение, если учесть, что между концертом Сальери и оперой Моцарта - больше десяти лет, - не уступил Вовик. - И опера написана как раз в тот период, когда их с Сальери отношения стали уже настолько теплыми, чтобы посылать друг за другом и приглашать на свои премьеры... Ладно, а что ты тогда скажешь об этом? Послушай вот, - он сосредоточенно стал копаться в своем телефоне, одновременно не переставая говорить: - Это написано, когда Моцарту было семнадцать… Вариации на мотив скрипичной партии в ариозо «Mio caro Adone» из «Венецианской ярмарки»... Они с Сальери еще даже не были знакомы, но он уже был впечатлен его музыкой… Понимаешь, о чем я? Моцарт своим сверхъестественным чутьем уловил, что Сальери начинал как скрипач… Он протянул Антону телефон, где на ютьюбе действительно висела запись шести вариаций Моцарта на музыку Сальери. - Неужели… - сказал Антон рассеянно. Спорить ему расхотелось. Он поймал вдруг то странное ощущение, которое впервые посетило его прошлой весной на парковой аллее - будто прошлое просвечивает сквозь настоящее. Вновь обратившись на новом витке своей жизни к скрипке, Антон как будто разматывал какой-то долгий клубок, нити которого тоже тянулись в далекое прошлое. С другой стороны, он никогда ещё не ощущал настоящее так ярко, как сейчас. Если раньше он прятался в своей музыке как в башне из слоновой кости, теперь ему хотелось, чтобы его искусство служило другим – избавляло их от печалей, хотя бы на время. Перед тем, как уйти на репетицию в кирху, Антон зашел в тот злополучный туалет, где столкнулся тогда с Эдуардом - кажется, с тех пор он больше ни разу не был здесь. На стене, где какой-то бездельник вечно оставлял послания, появилась новая надпись: «Любовь начинается тогда, когда мы начинаем служить другому. Мартин Лютер». Антон невольно заозирался. Не могло же это уже в который раз быть совпадением? — Кто вы? — спросил он вслух, касаясь поверхности зеркального стекла, словно за ним должно было немедленно обнаружиться царство Черной курицы или Шахматной королевы. — Почему вы все время со мной разговариваете? Не так ли и мы пытаемся говорить с Абсолютом? Для Бога или иной высшей силы, что призвала нас сюда, вся наша жизнь — уже свершившийся и оконченный роман, в котором мы можем поменять только некоторые эпизоды. Антон, разумеется, не получил никакого ответа. «Вот так и сходят с ума, — подумал он. — Серьезно. Полнейшее безумие». Он провел пальцем по стене и сразу смазал надпись — она была еще свежая. Тот, кто ее сделал, был еще здесь. Антон проверил кабинки и, подозревая всех и каждого, прошел по этажу, заглядывая во все пустые кабинеты, до кафедры. Почему-то он был уверен, что к надписям причастен кто-то из своих. И этот кто-то пристально наблюдает за Антоном, не зря же ему стало с некоторых пор всюду мерещиться чужое присутствие… На кафедре Стефанский сводил очередную таблицу отчетов. Антон уперся сверлящим взглядом ему в затылок. Не это ли — его таинственный собеседник? — Маркера не будет? — спросил он. Стефанский чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Откуда бы им взяться? Нам уже третий семестр канцтовары не поставляют, — ответил он с такой обидой, будто Антон был в этом как-то виноват. — Посмотрите на полке у Ивана Севастьяновича, он самый запасливый. Антон навострил уши, как охотничья собака. Севастьяныч! Неужели?.. Этот старый лис давно присматривается к Антону, ходит кругами… Вот кого и впрямь следовало бы подозревать в первую очередь. Получив от Стефанского официальное разрешение на неофициальный обыск, Антон залез в шкаф Севастьяныча и стал поспешно перебирать вещи на его полке. Нашел там распечатки каких-то статей, внешним видом смахивающие на оборотку, несколько простых карандашей, плохо заточенных, канцелярский ножик, второй том учебника музыкальной литературы для консерватории — и на этом всё. Не виновен, Ваша Честь. Пришлось не без сожаления отпустить красивую версию с кознями Севастьяныча и приостановить расследование, - поскольку Вовик, Дима и компания ждали его в кирхе на репетицию. Антон простился со Стефанским и пошел пешком – решил проветрить голову. К тому же, в последнее время он вообще мало двигался – по возможности старался не оставлять Вовика одного, пока тот хворал. В центре города гулять было одно удовольствие: здесь на улицах уже отчистили весь лед до асфальта, и, хотя воздух был еще холодным, прогулка принесла Антону некоторое успокоение. На углу улицы Льва Толстого, где днем и ночью сверкал огнями бутик Bosco, ему привиделся Адамов — однако при ближайшем рассмотрении оказался всего лишь манекеном в витрине, точь-в-точь в таком же костюме, как у Валентина. Кирха встретила его запертой дверью. Пришлось звонить Вовику. — Зайди со двора, — сказал Вовик с приятным мягким эхо, на заднем плане звучала виолончель. — С Некрасовской через ворота. Я тебя встречу. Антон завернул за угол, отыскал ворота, на которые прежде никогда не обращал внимание, и прошел двором, ухоженным и чистым, где все клумбы и молодые деревья были с немецкой тщательностью укрыты от мороза. В служебном флигеле, примыкавшем к кирхе, на окнах висели опрятные белые занавески. Антон на миг задержался, любопытствуя заглянуть внутрь, и увидел просторные побеленные классные комнаты с высокими потолками и деревянными столами — помещение воскресной школы. Затем он свернул на маленькую аллею — от черного крыльца в алтарной части кирхи ему приветственно махал рукой Вовик. Недавняя болезнь ничему его не научила - он опять выскочил на мороз раздетый, в одной рубашке. На фоне полукруглого дверного проема, за которым была чернота, он на миг показался Антону иконописным изображением ангела, и эта визуальная иллюзия, пока Антон шел к дверям, задержалась на некоторое время перед его глазами, не желая рассеиваться. Хотя, разумеется, ни один ангел не улыбался так никому из смертных. Вовик посторонился, пропуская Антона внутрь. Они оказались в маленьком помещении справа от алтаря, сумрачном и промерзшем. Здесь вдоль стен стояли низкие скамейки, непонятно для чего предназначенные, а свет проникал из единственного узкого окна под потолком. Вовик закрыл за ним внешнюю дверь, - стало еще темнее, так что Антон, не сдержавшись, привлек его к себе. — Я тоже рад тебя видеть! — сказал Вовик, когда Антон неохотно отстранился от его губ. — Мы уже прошли арию Бельмонта, дальше — твой выход… Антон… еще один такой поцелуй, и я не смогу думать о музыке. — Серьезно, всего один? — усмехнулся Антон. — Пойдем, — сказал Вовик и слегка подтолкнул его вперед. — Не заставляй Моцарта ждать. Антон отодвинул портьеру, отделяющую комнатку от основного зала, и вошел в кирху. Здесь тоже царил уютный полумрак, зажгли только лампочки в алтарной части и подсветку над пюпитрами музыкантов. Служители культа «Альцины» приветствовали Антона как старого друга, и он был очень тронут этим теплым приемом.  — Тебе нужно распеться? — спросил его Дима. — Нет, я готов, — возразил Антон. — Вот это дисциплина! — похвалил Дима. — Тогда займемся Осмином? Пульт, если нужно, в кладовке. — Я пою наизусть, — сказал Антон, с улыбкой разматывая шарф – его позабавило применительно к церковным помещениям безапелляционное слово «кладовка», и он почувствовал возрастающую симпатию к Диме и его ансамблю. — Давайте начнем. Как говорит один мой хороший друг, нельзя заставлять Моцарта ждать. Дима кивнул и поднял смычок на манер дирижерской палочки. Все как по команде уставились на него - как всякий хороший руководитель, он пользовался авторитетом у своих музыкантов. Антон даже немного позавидовал, хотел бы он, чтобы студенты слушались его так же, по одному движению руки! Аранжировку арии Осмина сделал, видимо, сам Дима, потому что всем инструментам нашлось дело в ансамбле. Когда прозвучала последняя «ре» у скрипки, Антон вступил, прогуливаясь вдоль сцены, чтобы попробовать звук. Вовик устроился на первом ряду и весь воплощал внимание — Моцарт для него был святое. А теперь, возможно, и Антон. В кирхе, как обычно, не топили. Это ощущалось даже после морозной улицы. Вовик беспечно сидел в рубашке, и его куртки нигде не было видно. — Denn nun hab' ich vor euch Ruh… — Антон разделался с трудной низкой нотой, и, не прекращая пения, подошел к Вовику и накинул свое пальто ему на плечи. Вовик послушно закутался, и Антон вернулся в алтарную часть к музыкантам.  Этот эпизод немного помог ему переключиться на роль, и арию он допел уже настоящим Осмином - сварливым стариканом - периодически грозя Вовику пальцем в ответ на его беспечную улыбку. Музыкантам тоже понравилась его актерская работа — Дима и девочки, скрипачка и альтистка, в конце постучали смычками по пульту. Антон сел рядом с Вовиком. — «Ре» была очень эффектная, я даже испугался, — сказал Вовик впечатленным шепотом, пока Дима делал замечания участникам своего ансамбля. — В следующий раз еще засмейся там, где про сломанные шеи. Публику точно холодный пот прошибет. — Хорошая идея, — согласился Антон, рассеянно взяв его за руку. Пальцы были теплые, значит, Вовик не успел еще замерзнуть. Он поймал на себе взгляд альтистки и убрал руку, запоздало понимая, что со стороны и это прикосновение, и история с пальто выглядят слишком очевидными жестами их с Вовиком совсем не дружеской связи. «Плевать, — подумал Антон, немного расслабляя плечи, когда ансамбль стал разбирать увертюру к „Свадьбе Фигаро”. — Я ни перед кем не обязан оправдываться за свою любовь». Он бросил взгляд на Вовика, который с приоткрытым от восторга ртом слушал «Фигаро». «И потом, это же Скворцов… Кто смог бы не потерять голову, повстречав его?» — продолжал рассуждать про себя Антон. Вовик в этот момент прислонился к нему плечом, словно подтверждая свою независимость от чужих мнений. Музыканты, к счастью, перестали обращать на них внимание, слишком поглощенные своим занятием – Дима был требовательным руководителем и несколько раз останавливал работу, чтобы высказать им свои замечания. Закончив с увертюрой, они позвали Вовика петь арию Идоменея, и тот так и вышел в Антоновом пальто на плечах, которое ему было велико, зато напоминало, при его осанке пианиста и задранном вверх подбородке, царский плащ с подбоем. Похудевший за время своей болезни, Вовик, конечно, не выглядел царем. Особенно в сравнении с Паваротти в известной постановке Метрополитан. Но серьезность, с которой он пел, выдавала в нем глубокое душевное переживание, какого Антон не видел ни в ком из современных молодых певцов. Он подумал, что, окажись Вовик его студентом, - он нарушил бы свое табу и непременно закрутил бы с ним роман. И что любил бы его даже без малейшей надежды на взаимность (видит бог, в этом у него был большой опыт!). И что отныне, что бы ни принес Вовик в его жизнь – будь то чудо или фатальный пиздец, Антон все готов был принимать с благодарностью. С этими мыслями он взглянул на Вовика и уже не отводил от него взгляда. Вовик тоже пел свою арию наизусть, поэтому, не занятый нотами, довольно часто смотрел на Антона, но казался как будто отстраненным: он был здесь и не здесь — словно с небес спустившийся ангел, словно звучащий сумрачный воздух в церкви. Краем сознания Антон понимал, что это любовный дурман шутит с ним шутки, кружит голову, что Вовик вполне себе земной человек, в чем-то куда более твердо стоящий на ногах, чем сам Антон. Но как было не поддаться обаянию выдуманного Вовиком сюжета, в котором тот был про ноты, а не про секс, — не про грязь, не про земное вообще… Сюжета, в котором музыка делала его другим… не ровней всем прочим людям, жившим возле него, рядом с ним… Не отсюда ли брали начало и мысли о быстротечности его земного века?.. Не потому ли так легко, без видимого усилия, он перевоплощался в мифологического царя Критского, а после - в японского принца Тамино, спустившегося в долину сумрака вслед за своей совершенно нереалистичной мечтой?.. — Мы еще думаем позвать несколько певиц, для разнообразия, и с ними можно будет подготовить дуэты, — сказал Дима, когда Вовик отрепетировал свои арии из «Идоменея» и «Волшебной флейты». — Может, у вас будут какие-нибудь предложения по концертным номерам? — «Дуэт Дон Жуана и Церлины», — сразу же сказал Вовик, бросая лукавый взгляд на Антона. — Все знают эту музыку и любят. И еще хорошо бы найти кого-то на Царицу ночи. Свитин без ума от «Волшебной флейты» и специально летал в Америку на ту известную постановку с Ливайном. Дима воодушевленно кивнул. — Позову кого-нибудь из наших театральных солисток, — сказал он. — Есть несколько кандидатур на примете, отличные певицы… У нас ведь, ты знаешь, идет своя «Волшебная флейта»… — Знаю, — кивнул Вовик. — Все никак не дойду посмотреть. — Я вам достану пригласительные, — сказал Дима, взглядывая поочередно на Вовика и на Антона. Антон постарался принять невозмутимый вид и не покраснеть. На этом они распрощались. — Свитин? — сразу спросил Антон, как только они вдвоем вышли на улицу. — Я не ослышался? — Нет, все правильно. Наш будущий продюсер, — ответил Вовик. — А что? Вы знакомы? — Какое там! — ответил Антон. — К Свитину на кривой козе не подъедешь… Погоди, так он и есть друг твоего отца? — Ну да, — кивнул Вовик. — Они много лет дружат. — Фантастика! — пробормотал Антон. И тут же нахмурился: — Он не подкатывал к тебе? — Кто? Свитин? Боже, нет. Он старше меня. — И когда это мешало подкатывать? Антон понимал, что затеял этот разговор напрасно, но его уже несло. Так недолго оставалось и до ссоры. Это было тем более глупо, что нет ничего более бесполезного, чем ревность к прошлому. Как и выяснение отношений с человеком, который едва стоит на ногах: Вовик еще не оправился до конца после своей болезни – при свете дня стало заметно, что он устал от репетиции и что несколько дополнительных дней постельного режима пошли бы ему только на пользу. Антон успел уже разозлиться на себя, но Вовик посмотрел на него с ласковой мудростью, с какой взрослые глядят на капризных детей. — У нас со Свитиным непростая история отношений, — сказал он примирительно. — Я был обижен на него: он не поддержал меня, когда отец требовал моего возвращения… Но это теперь не важно. Я приехал — и встретил тебя. Они остановились посреди улицы. Антон смотрел на Вовика и испытывал сразу несколько противоположных и одинаково сопливых желаний — извалять его в снегу, чтобы как-то снизить невозможную серьезность момента, или наоборот, консумировать признание: купить ему огромный букет роз, нести на руках до самого дома… Он сморгнул — в глазах защипало. — Выходит, я тоже должник Свитина, — сказал он, откашливаясь. — Потому что все это время я ждал тебя здесь… Я очень сильно ждал тебя, Вовик… Амадей Моцарт. Вовик улыбнулся – на этот раз совершенно ангельски, и подошел совсем близко. Стряхнул снежинки с рукава Антона и мягко, как перед поцелуем, взглянул из-под ресниц: — Ну, вот ты и дождался меня… Антонио.