Консерватория

На концерт Моцарта Свитин не приехал, но Вовик, ожидавший этого, не особенно расстроился. – Отправим ему запись, - сказал он беспечно. – Свитин со многими артистами работает дистанционно. - Ты – не «многие», - ответил ему Антон, улучив минуту, когда они смогли поговорить наедине: «Альцина» ушла разыгрываться перед концертом. – Хотя бы из уважения к дружбе с твоим отцом этот мудень мог бы приехать. - У них сейчас финальное распределение площадок перед чемпионатом, - как обычно, Вовик заступался за всех отмороженных. – Он не может и на день отлучиться. И вообще, мы этот концерт не для него затеяли, а для публики. Ну, и для себя тоже, - он подмигнул Антону и стал прикручивать камеру к штативу. Антону осталось только пожать плечами – доброта Вовика была неизлечимой. Народу в кирхе набилось как на Рождество, и даже приехало местное телевидение – сюжет после вышел в утренних новостях, и Антон смотрел его: в кадр попал он сам, хмурый, как персонаж английских баллад, а также лучезарно улыбающийся Вовик и деловитый Дима, который дал небольшое интервью о музыке барокко и о Моцарте. Своему мрачному виду Антон даже не удивился – перед концертом он так психовал из-за скрипичного дуэта, что вокальные номера ему дались без особых усилий. Несмотря на то, что дуэту они с Вовиком уделили больше всего репетиционного времени, былую беглость пальцам Антон так и не вернул, и потому звучал как вчерашний школьник, а не как преподаватель института. Впрочем, Вовик своим артистизмом и глубиной звука старался за двоих. Поскольку они играли лицом друг к другу, Антон во время выступления всё время ощущал на себе его взгляд и чувствовал его поддержку, но из-за нервозности почти не вылезал из нот. Поэтому лишь на последних аккордах он смог насладиться зрелищем Вовика-скрипача и тем плавным дугообразным жестом, каким тот, сняв звук, отвел в сторону смычок. Здесь Антон невольно улыбнулся ему, впервые за номер, а когда сел на скамейку в первом ряду в ожидании своего следующего выхода, его отпустило окончательно. И оставшееся время он действительно провел с удовольствием: его уже не пугал даже номер Дон Жуана и Церлины, самый не отрепетированный из всех. Церлину пела Танеева – солистка из театра, почти вдвое старше Антона. Чтобы как-то нивелировать их заметную разницу в возрасте, она напудрилась в семь слоёв и надела очень откровенное платье с голыми плечами и большим вырезом на подоле. Это ее нисколько не омолодило, но Антону было плевать – Дон Жуан, проснувшийся в нем в момент исполнения оперного дуэта, не делал различий между юными девушками и старухами – он желал осчастливить всех женщин в мире. Поэтому в конце номера, пока музыканты доигрывали тему, он подхватил Церлину-Танееву под руку и настойчиво повел ее в сторону кладовки, как бы приглашая уединиться. Это была чистейшая импровизация, но Танеева, как настоящий профессионал, ему подыграла и пошла за ним, с показно растерянным лицом уже соблазненной, но еще чуть-чуть сомневающейся девушки. В этот момент она действительно как будто помолодела. Антона всегда завораживали такие актерские перевоплощения: он несколько раз ходил в местный ТЮЗ на спектакль «Жизнь артиста» только из-за актрисы, невероятно убедительно игравшей в свои пятьдесят роль семилетней девочки. Так и на мгновение помолодевшая Танеева заставила его сердце забиться сильнее. Этот финал понравился публике едва ли не больше, чем сам номер, и им кричали «Браво!». Дальше Антон волновался уже не о себе, а о Вовике, который все еще был нездоров и под конец концерта даже немного охрип – но зрители приняли это за его фишку: легкая хрипота действительно шла страдающему образу Бельмонта. Женщины – а их в зале было большинство – всегда неравнодушно относились к тенорам (даже к гадам вроде герцога Мантуанского – Антон собственными ушами слышал, как на поклонах это воплощение порока принимали куда  восторженнее, чем самого Риголетто или Джильду). После концерта толпа новоявленных поклонниц сразу же окружила Вовика с изъявлениями благодарности, а он объяснял им, как найти в сети «в контакте» афишу следующего концерта «Альцины». Второй аналогичный кружок собрался возле Димы, а к скучающему Антону подошел Федюня. Он приехал на концерт один – племянники где-то подхватили грипп и температурили дома под присмотром Оксаны. - Не думал, что снова услышу твою скрипку, - сказал Федюня. – Как в детство вернулся. - Я еще потерзаю твои уши! – обещал Антон. – Мы… вдвоем. Он обернулся на Вовика, поглощенного разговором со зрительницами, и вновь вопросительно посмотрел на Федюню. Федюня едва заметно кивнул. - Можете устроить у нас квартирник на свежем воздухе, - предложил он. – Витьке нужен положительный пример, он в третьей четверти совсем разленился… Твой Владимир – прекрасный музыкант, - добавил он, понижая голос, поскольку их мог услышать кто-то из случайных зрителей, не спешивших покинуть зал кирхи. – Только он – совсем мальчишка на вид. Сколько ему? - Двадцать пять, - возразил Антон. – Но ты прав. Душою он как ребенок. Хочу вас познакомить. Ты не очень спешишь? - Мне нужно ехать, - Федюня ласково потрепал Антона по плечу. – Сейчас не самый удобный момент. Оксана звонила уже дважды. У Илюшки опять температура полезла… Когда парни поправятся, приезжайте вместе к нам, серьезно. У вас же бывают выходные? А на бегу все равно не поговорить. - Приедем! – обещал Антон. – Спасибо, что пришел. Выздоравливайте к Чайковскому. Вовика ему пришлось ждать еще полчаса, пока его выпустили из когтей неуемно восторженные дамы. После они всей командой отправились в кафе отмечать свой первый концерт, и даже Танеева в своем развратном платье пошла с ними. В кафе они навели шорох, поскольку ввалились толпой и сразу стали сдвигать столы и таскать по залу стулья. Флейтист едва не сел на свой инструмент, а Дима умудрился споткнуться о кофр с виолончелью. После этого они едва не свели с ума официанта, принимавшего заказ, поскольку требовали коньяк. Самым крепким алкоголем, который здесь подавали, был глинтвейн, - пришлось смириться с этой повесткой, но после концертных волнений и подогретое вино нормально ударило в голову. Антону досталось нелепое кресло с подголовником, но в остальном он оказался в достаточно комфортном положении: справа от себя он сложил на стул скрипки и альт, слева сидел Вовик. Разговоры среди мужской части музыкантов велись самые рафинированные – никаких сплетен в стиле Арсеньева, никакого тухлого базара про женщин и цены на бензин: обсуждали интерпретации симфонической музыки разными дирижерами, речь зашла о Дворжаке и его симфонии Du nouvelle monde, тут же заспорили, кто сыграл это лучше – фон Караян или Светланов… На другом конце стола, где сгруппировались девочки, царствовала Танеева – она быстро забила эфир, не давая никому и слова вставить, и периодически перемежала свою речь низким грудным смехом со странной взвизгивающей нотой в конце. Антон под столом гладил коленку Вовика. В разговоры он не вмешивался, только слушал – и удивлялся, неужели он не одинок, неужели в мире действительно не так мало людей, для которых, как и для него самого, весь смысл жизни составляет музыка.