Консерватория

В мае, когда снег, наконец, сошел, в городе закипела работа: перед чемпионатом латали ямы на дорогах, затягивали баннерами фасады городских развалюх - а таких в историческом центре осталось немало, - самые уродливые газоны, где годами не было ничего кроме грязи, превратили в клумбы с петуниями и бархотками. Между тем, город украсился и естественным образом – зацвела сирень и яблони, по улицам поплыла зеленая дымка молодой листвы. В один из своих выходных дней Антон и Вовик поехали в загородный парк, где еще оставались яблоневые деревья, чтобы записать новый весенний ролик. У Антона не получалось снимать так же художественно, как у той девчонки, которая записывала Вовика в Коломенском, и он поначалу бесился, останавливал Вовика, отсматривал материал и менял ракурсы. Ему хотелось так же, как на прошлом видео, поймать солнце в листве, но вскоре он забыл об этом, завороженный вдохновленным выражением на лице Вовика и холодноватой красотой музыки Чайковского. Вовик не стал связываться ни с каким сложным оборудованием, взял свою простую акустическую скрипку, а в багажник бросил пакет со всякой снедью. Управившись со съемкой, они устроили пикник прямо на лавочке в парке. Здесь Антону, наконец-то, понравился свет и то, как на кудрях Вовика оседали при каждом сильном порыве ветра снежинки лепестков. Он предложил даже переписать видео, но Вовик отмахнулся и вручил ему бутерброд. Вовик вообще забросил за этот год свой инстаграм и довольно долго ничего там не постил. Зато «Зеркальный дуэт» из кирхи снова вызвал бурю эмоций среди комментаторов. Вовик сопроводил этот пост совершенно нейтральной цитатой из Теккерея «Мир — это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение», но подписчики на это не повелись. Дуэт называли в комментариях очень романтичным, спрашивали, что у Вовика за новый партнер и каков его статус – «просто партнер» или «партнер-партнер», наиболее досужие даже припомнили рождественского Баха и строили все более смелые предположения. Вовик таинственно отмалчивался. Это только подзадоривало комментаторов, и даже «Май» Чайковского не отвлек их – «зеркальный» пост продолжал прирастать лайками. Вовик предложил Антону повторить этот номер в каком-нибудь другом антураже, например, в Москве. Но с Москвой у них не срослось. Сначала у Антона была приемная комиссия, а у Димы и музыкантов его ансамбля - театральный сезон, потом, когда экзамены закончились и сезон в театре благополучно закрыли, стало известно, что в Москву из-за чемпионата не пускают без прописки. Тут-то и выяснилось, что Вовик в их кругу – единственный человек с московской пропиской и, более того, с московской квартирой. Антона эта новость неприятно задела. - Ты никогда не говорил, что у тебя недвига в Москве, - сказал он Вовику с упреком. Почему-то раньше ему не приходило в голову, что та замызганная однуха без хорошего ремонта в хрущевке на Победе, где он побывал пару раз у Вовика в гостях, была съемной. Хотя это следовало предположить – слишком уж та квартира была набита какими-то старыми журналами, совковой посудой и вообще источала дух ретро-эклектики. Буквально каждая вещь там казалась раза в два старше, чем сам Вовик, а современный штрих в обстановку вносил только синтезатор. - Это не имело значения до сегодняшнего дня, - ответил Вовик. Он был расстроен тем, что все их планы нарушены, и предлагал ребятам добраться до Рязани, а оттуда на перекладных. Антон счел это ниже своего достоинства – въезжать как тать в ночи в столицу собственной родины, которой каждый месяц отчислял такие большие налоги. Диме, наоборот, идея с Рязанью понравилась, он готов был рискнуть – в молодости он вообще жил несколько лет за границей, нарушал там визовый режим и имел опыт, как скрываться от полиции, - но его не пустила жена: она была в положении и не хотела нервничать из-за того, не посадят ли ее благоверного на 15 суток за несанкционированное вторжение в Московскую область. Без Димы и его команда сдулась и осталась дома. Так что Вовик улетел один. Антон поначалу даже поддержал его, и лишь когда возвращался на такси из аэропорта, его нагнала мысль, что Вовик, примирившись со Свитиным и получив его поддержку, может быть, и вовсе захочет остаться в своей обожаемой Москве. Даже перспектива работать в местном театре, даже отношения с Антоном казались теперь самому Антону слишком слабыми аргументами, когда на другой чаше весов была возможность снова жить и работать в столице. Он не мог перестать думать об этом, когда Вовик через три часа написал ему, что приземлился, а через четыре – что добрался до дома и что ребята – молодая пара, которой он сдавал свое жилье – приготовили для него праздничный ужин. Он хотел было пойти развеяться с «Матрешками» и попить пива в «Подвале», где хозяин делал хорошую скидку Стасу и всем его друзьям ещё со времен того концерта. Но меланхолия пересилила, и он, завернувшись в плед, сел листать фотографии на телефоне. Среди скринов всяких отчетных форм попадались селфи с Вовиком, которые никуда нельзя было выставить, потому что на них они с Антоном либо целовались, либо собирались поцеловаться, либо валяли дурака и выглядели при этом неприлично счастливыми для простых коллег по кафедре. За окном постепенно темнело, но Антон не включал свет. Он все перелистывал ленту фотографий – Вовик ест суп, Вовик идет по парапету, балансируя на нем, как балерун, Вовик в ушанке, Вовик в детском отделе Икеа, в обнимку с большим плюшевым медведем, Вовик шлет Антону из-под одеяла воздушный поцелуй… Самая ранняя фотография - Вовик в Коломенском, и дальше уже никаких Вовиков в телефоне Антона не было – только отчетные формы и прочая ерунда вроде ценников из магазинов, иногда – ноты. Листая серо-белую ленту своего дововиковского периода жизни, Антон с отчаянием подумал, что совершенно не готов вернуться в тот мир без красок, мир без любви, состоящий сплошь из детских обид - на судьбу, на родителей, на Эдуарда… Впрочем, через несколько дней Антона попустило. Вовик не пропал с радаров, они регулярно перезванивались – в Москве творилось изрядное месиво, и Антон теперь даже рад был, что не поехал. Он спокойно, без суеты, доделал и сдал на кафедру все необходимые документы, и уехал жить на дачу к Феде – брат едва ли не каждый день писал ему в вотсап. В дачном поселке летом было людно и шумно, и все же несравнимо с городской суетой. В честь приезда Антона был организован небольшой концерт: старший племянник Витёк сбацал что-то на синтезаторе. - Ну а ты чего, Илюша? Ты же тоже хотел сыграть дяде Антону, - подбодрил Федя младшего. Илюша был отцовским любимцем. Зная, что за ослушание ему ничего не грозит, он только энергично помотал головой, убежал в сад и спрятался в беседке. Витёк пошел за ним. - Он пока стремается, - объяснил по-своему его реакцию Федя. – Подожди, сейчас освоится немного… Но освоиться Илюше не пришлось – в разгар подготовки к ужину с треском отворилась металлическая калитка – и в саду появился глава савельевского клана, собственной персоной овощной король Среднего Поволжья Антон Савельев-старший. Он был один, без своей дамы сердца, - приехал на такси и уже поддатый. - Твою ж мать, - сквозь зубы сказал Антон, когда папаня залихвацким, но не вполне твердым шагом прошествовал к веранде, на которой сидели его сыновья и невестка. - Лида улетела на юг, а мне стало скучно. Дай, думаю, заеду, - хрипло начал горланить он, пытаясь одолеть две низкие ступеньки деревянной лестницы. – А тут, я смотрю, весь кворум… И даже этот… - он зыркнул на Антона и сразу прошел к столу, выискивая чистый стакан. Федя встрепенулся и встал навстречу, Антон даже не пошевелился, и только стиснул кулаки. - Мальчики, подойдите, поздоровайтесь с дедушкой, - крикнула Оксана. Мальчики выглянули из беседки и подошли с некоторой робостью. - Здравствуйте, дедушка, - сказал Витёк. Илюша с опаской прятался за брата. Дедушка не обратил на них никакого внимания – он наливал себе водку. Залпом выпил, закусил попавшейся под руку мармеладкой и зло скривился. - Антон Федорович, пойдемте в сад, - предложила Оксана. – Мы там сейчас ужинать будем. Обернувшись, старик посмотрел на нее пристальным тяжелым взглядом и неприятно улыбнулся. Ну чистый Борис Тимофеевич из «Леди Макбет Мценского уезда»! - Ну пойдем, пойдем… - сказал он с некоторой медлительностью, как уже сильно пьяный человек. Антон, кипя от злости, хотел наброситься с упрёками на Федюню, но понимал, что и тот, и Оксана сами не ожидали явления главы рода Савельевых и нацеливались провести спокойный семейный вечер. С отцом о спокойствии можно было забыть. Он явно собирался напиться и барагозить. На веранду вернулась Оксана, с извиняющимся видом посмотрела на Антона. Тронутый ее заботой, он предложил ей помощь по сервировке стола. Федя самоотверженно взял на себя отца. Антона еще в начале вечера смутил алкоголь на столе, теперь же он ясно видел, что Федя нарочно напивается, не хуже папаши. Впрочем, выдержать Савельева-старшего мог только сильно пьяный человек. Не успели они все вместе собраться за столом, как тот открыл рот и начал агрессировать по поводу всего, что движется. Управляющая компания была вор на воре – притом, что жил он в самом дорогом жилом комплексе города. Поставщики задирали цены – и как жаль, что ушло то время, когда за такие дела им без разговоров пустили бы по две пули в башку. Налоговая с сэс чуть не каждую неделю присылали проверки (Антон знал от Феди, что это не так, проверка действительно была, но всего одна и в начале года). Под раздачу попали и западные пидорасы, которые не дремали ни днем, ни ночью и все ближе подкрадывались к границам родины – и это вызывало такое негодование, будто в непосредственной опасности оказалось девственное очко Антона Федоровича Савельева… Федя и Оксана сидели с сочувственно-унылыми лицами. Видимо, для них было привычным, чтобы им так ссали в уши. Антон сделал движение, чтобы уйти из-за стола, и тем самым привлек к себе внимание мутных слезящихся глаз. - Ну а ты чем занят, богема? Все музыкой? – спросил отец дребезжащим голосом. – Музыка, - продолжал он презрительно, поскольку Антон молчал. – Кому она нужна, твоя музыка? Только таким же, как ты! Он сделал неприличный жест рукой. Антон потерял терпение и поднялся. Федя тоже вскочил и умоляюще посмотрел на него – так, словно Антон мог бы ударить этого жалкого старикашку или как-то еще ему навредить. Антон махнул рукой, показывая, что ничего подобного делать не собирается, и пошел к дому. - Уходишь? Ну, и иди, - зло и пьяно крикнул отец ему вслед. - Последний хуй с голоду доедают, а всё туда же, гордые! С рабочим людом и сесть не хотят за одним столом. «Пошел ты», - подумал Антон и, зайдя в дом, хлопнул дверью. С такими персонажами он давно уже не пересекался, и чувствовал, что выбит из равновесия. Он налил себе воды, выпил целый стакан, потом прошел в гостиную и сел за синтезатор Витюни, чтобы немного успокоиться. У него слегка подрагивали пальцы от злости, и хотелось разбить что-нибудь. После ужина Оксана ушла на кухню мыть посуду, дети остались играть в саду, а мужчины переместились в дом. Отец к тому моменту уже принял достаточно и наконец-то впал в мрачную молчаливость. Он извлек из заднего кармана штанов какие-то дико пафосные сигареты и закурил прямо в гостиной. На Антона, который здесь же негромко наигрывал в углу этюды для младшей школы, он теперь не смотрел - видимо, не вполне уже соображал, где находится. Федя тоже достал свои и даже взял сигарету в рот, но так и не поджег ее. Отец докурил, тяжело передвигаясь по комнате, затушил окурок в горшке с фикусом и прошаркал в туалет. После этого Федя будто отмер. - Антоша, спой, - сказал он. – Что-то тяжко стало на душе. - При нём я петь не буду, - ответил Антон зло. - Да он сейчас спать уйдет. Спой, уважь, - Федя тоже был сильно пьяный и грустный, даже уголки рта у него опустились, и сигарета выпала на ковер. Федя не стал ее поднимать, только покачал головой. Антону стало его жаль. - Что ты хочешь, чтобы я спел, Федя? - Что-нибудь трогательное… чтоб душу порвало. Антон подошел к шкафу и принялся перебирать ноты на верхних полках, где стояли взрослые сборники и куда Витёк пока не дотягивался. - «Песни и пляски смерти», - прочел он задумчиво. - Нет, не надо про мертвых детей, - глухо отозвался Федя. - Давай лучше что-нибудь о нетленном. - Ладно, - сказал Антон, извлекая другой сборник. – Я спою тебе «Вечную любовь» из фильма «Тегеран 43». Ноты были простые, а песня одна из любимых у Антона – не классическая, но, как все написанные в советское время, мелодичная. Антон поставил сборник на пюпитр. Фортепиано никогда не было его специальностью, но за время работы в институте он неплохо научился аккомпанировать, поэтому с удовольствием сыграл весь лирический проигрыш и запел: Вечная любовь, Верны мы были ей, но время - зло для памяти моей: Чем больше дней - глубже рана в ней. Он вскинул взгляд на Федю, тот сидел неподвижно, напряженно наклонившись вперед. Лицо его выражало волнение, и Антон продолжал: Все слова любви В измученных сердцах Слились в одно преданье без конца, Как поцелуй, - И всё тянется давно… В дверях неожиданно возник отец. Рубашка его была неопрятно заправлена в штаны, волосы на голове стояли дыбом, но Антон решил не прерывать пения – не уступать врагу ни пяди земли. Напротив, он даже додал лирики и добавил форте в аккомпанемент и в голос: Я уйти не мог, прощаясь навсегда, И, видит Бог, - надеюсь, жду, когда увижу вновь эту мою любовь… И дам я клятву вновь… Отец прошаркал на диван и тяжело опустился рядом с Федей. Он не кричал, не лез драться, - вел себя пристойно, по его меркам, - так что Антон немного расслабился внутренне, хотя и не показал виду, насколько его раздражает присутствие этого нежеланного слушателя: Вечная любовь вся выпита до дна, и путь один - сквозь ад ведёт она, минуя мрак и туман, туман, обман… Он снова поднял взгляд на Федю – но тот смотрел теперь в пол. Все слова любви - безумный крик сердец. Слова твои - и слёзы, наконец… Приют для всех уже прожитых утех… Вечная любовь, живут, чтобы любить до слепоты и до последних дней - одна лишь ты. Жить, любя одну тебя, Навсегда*… Антон подержал педаль, чтобы финальные аккорды некоторое время повисели в воздухе, - этому приему он научился у Вовика, - и неторопливо опустил руки на колени. Отец, как будто задремавший, вдруг издал странный лающий звук. Оба брата посмотрели на него. Звук повторился. Лицо старика покраснело, из глаз его потекли слёзы. Он поднялся и сделал шаг по направлению к Антону. - Ты, - прохрипел он. Федя вскочил и заботливо взял его под руку, но отец оттолкнул его с досадой. – Ты… - повторил он, не отводя взгляда от Антона, - становишься всё больше похож… на свою мать. Антон молчал, не зная, как реагировать на эту пьяную вспышку. Федя как миротворец снова взял отца под руку, тот больше не вырывался и дал увести себя из гостиной. Федя скоро вернулся один. - Ну, что я говорил? – произнес он взволнованным протрезвевшим голосом. – Я обещал тебе, однажды он тебя примет. И вот - он уже заплакал. - Пьяными слезами, - с презрением ответил Антон. - Неважно, какими. Ты проник в его сердце, - возразил Федя. - В сердце? Брось. Этот орган у него отсутствует. Он просто жалок, как любой старый алкаш. Федя вздохнул. - За что ты злишься на него? Из-за денег? - Я не злюсь… Он совсем чужой мне, Федюня. У меня таких под окнами – целый район. Если в нем и осталось что человеческое, - только в твоих глазах. В реальности же… - Антон оборвал себя и махнул рукой. Федя опустился на диван и подозвал его к себе. Антон нехотя встал из-за синтезатора. - Ну, что? – спросил он. – Что бы ты ни сказал сейчас, это меня не убедит. Он сам выкинул меня из своей жизни, разве не так? - И все равно послушай. Когда я укладывал его, он схватил меня за руку. Я думал, он станет ругаться или, может, драться, но он только задержал меня, чтобы произнести несколько слов. «Я ведь не сберег ее. Не сберег Галю». По трезвости он никогда не говорит о маме. Но теперь как будто прорвало. Это сделала твоя музыка. Он совсем не умеет быть слабым, но вся его жизнь в последнее время – это крик о помощи. Подумай об этом. Ты очень мудрый человек, Антон. Будь мудрым и сейчас. Антон спустился в сад и сел на качели. Небо догорало, и на горизонте, над крышами дач проявилась первая звезда. Ему остро не хватало Вовика – как половины его души, изъятой у него, отторгнутой, оторванной. Он на миг представил, что было бы, если бы ему в действительности пришлось расстаться с Вовиком навсегда. Смог бы он двигаться дальше – или сломался бы, как отец? По траве сзади него прошелестели шаги, и из сумрака явилась Оксана, подсвечивая себе путь экраном телефона. - Вы ведь не поссорились с Федей? – спросила она непривычно мягко. – Пожалуйста, Антон… Скажи мне. У него никого, кроме тебя, нет. Антон изумленно уставился на нее и хотел с досадой уточнить, почему же она саму себя исключает из этой системы – но прикусил язык. И он, и она – оба понимали, что это вправду так. Что она только занимает рядом с Федей чужое место – то, которое в действительности должно было принадлежать кому-то другому. Кому-то, кто мог бы стать Феде по-настоящему родственной душой. - Ну, что ты, - сказал он Оксане. – Мы не ссорились. И вы всегда будете моей семьей, что бы ни случилось. Иди в дом, холодает. Я тоже сейчас приду. Когда она ушла, он задумчиво оттолкнулся пятками – и качели, заскрипев, пошли. Под их убаюкивающие движения он снова подумал о том, почему Федюня тогда так легко принял его признание об Эдуарде и о Вовике. «Нет, только тот, кто знал... свиданья жажду, поймет, как я страдал и как я стражду», – завертелось у него в голове. Он решительно остановил качели и поднялся. Что ж, Федя не был до конца откровенен с ним, но Антон не намерен был его торопить. Если у Феди тоже образовалась своя лунная тайна, Антон готов был ждать этого откровенного разговора столько, сколько понадобится. И ответить, когда придет время, на его собственный крик о помощи.