Консерватория

Поединок между Антоном и отцом не имел продолжения: наутро Савельев-старший страдал похмельем, а днем вызвал такси и уехал домой, отговариваясь тем, что ему невыносим дачный образ жизни. Антон видел, что Федю и Оксану это расстроило, и все-таки, все вздохнули с облегчением. Антон не знал, было ли это отступление бегством, запомнил ли отец что-то из того, что случилось накануне, но до конца лета он у Федюни больше не появлялся. Сам Антон прожил на даче еще пару дней и тоже захотел домой, несмотря на то, что в городе в период чемпионата творилось светопреставленье. Дома он по большей части бездельничал, вяло пересматривал оперы или зависал на youtube. Когда становилось совсем уж тоскливо – ходил в институт и распевался. После этого становилось легче. Единственным приключением за лето, не считая стычки с отцом, стала поездка в аэропорт. Накануне Антона разбудил телефонный звонок – он как старый дед валялся на диване с планшетом и уснул под звуки Штрауса и крики футбольных фанатов с улицы, которые за несколько недель уже вошли в привычку и стали фоновым шумом. Не вполне понимая, где он и который теперь час – было уже сумрачно, но светло, как бывает светло бесконечными летними вечерами, когда горизонт тлеет, кажется, вечность – …меж заката и востока лишь на миг смежает небо огнедышащее око – он едва не уронил планшет на пол и схватил телефон. На экране высвечивалась фотография Вовика, и Антон удивился, почему Вовик звонит в неурочный час. Он успел даже немного испугаться, когда нажимал на прием вызова. - Что случилось? – брякнул он вместо приветствия. К счастью, Вовик, уже привыкший, что Антон бывает ворчлив и мрачен, нисколько не обиделся. - Случилось так, что я соскучился по твоим утренним ариям… и твоему утреннему минету, - сообщил Вовик. Антон, едва удержал в руках телефон, сел на диване и все-таки уронил планшет. - Ого, - сказал он. – Ну… приезжай домой. - Об этом я и толкую, - голос Вовика то приближался, то удалялся – похоже, там, откуда он звонил, он ходил по комнате. – Я взял билет и прилетаю завтра в двенадцать. Встретишь меня? Я бы не стал тебя дергать, но мне после нужно будет ехать к отцу по делам капеллы, - добавил Вовик как будто виновато. - Конечно, встречу, - сказал Антон, сразу ощущая сладкое томление в груди. – Надолго ты прилетаешь? – добавил он с деланым спокойствием. - В каком смысле, надолго? – удивился Вовик. – Теперь уже насовсем. В августе в театре начинаются репетиции. У Антона сразу отлегло от сердца, все мрачные мысли рассеялись, и он провел остаток вечера за уборкой квартиры - лишь теперь Антон заметил, какие у него грязные полы, сколько немытых кружек и тарелок грустит в раковине и как уныло выглядит его собственное небритое лицо. С возвращением Вовика его жизненные силы должны были вновь стать подобны полноводной реке, а не обмелевшему ручью в пустыне. Правда, на следующий день не всё прошло так гладко, в аэропорту царила толчея из прилетающих и улетающих футбольных болельщиков, а после на выезде из аэропорта они почти час простояли в пробке.  Вовик из Москвы приехал как будто чужой, но скоро эта чуждость прошла: уже после поста гаи, когда дорога расширилась и такси, наконец, начало двигаться в общем потоке, Антон осмелился взять Вовика за руку и больше не отпускал его до самого дома. Ничего большего они не могли себе позволить при таксисте, но их соприкосновение ладонями было как один бесконечно длящийся поцелуй. Вовик рассказывал что-то о столичных фестивальных площадках, проныре-Свитине и его проектах, передавал привет от Адамова – Антону нечего было особо рассказать в ответ, поскольку его лето прошло на диване и он опасался показаться Вовику скучным. Окончательно дистанция между ними исчезла, только когда Вовик бросил чемодан прямо в прихожей и прижал Антона к закрывшейся за ними входной двери. К отцу он в тот день так и не попал, и ночевать тоже остался у Антона, - зато с ним таким одомашнившимся можно было говорить уже куда свободнее. Тут-то и выяснилось, что лето Антона прошло вполне продуктивно – они обсудили все оперы и концерты, которые он успел послушать, и даже поговорили о программе для своих студентов на следующий год. Год, впрочем, готовил им нежданные перемены. Первого сентября Вовик вкатился к Антону в класс непривычно мрачный и заявил с порога: - Луиза ушла. - А я и не видел, чтобы она приходила, - сказал Антон в недоумении. Вовик только руками всплеснул. - Ушла от меня, - сказал он драматично. – Перевелась к Тюниной. Обставила это так, будто у Тюниной есть связи в Саратове и та будто бы обещала ей помочь поступить туда в консерваторию. Но я-то знаю, что дело во мне! Он был заметно расстроен. - Не нужно всё на свете принимать на свой счет, - посоветовал Антон, едва сдерживая ликование: Луиза по-прежнему, даже спустя время, беспокоила его и оставалась занозой в заднице. – Особенно не нужно реагировать на чужих тараканов. Как педагог, ты дал Берберовой всё. С тобой она выиграла вокальный конкурс, блестяще сдала переводные экзамены… Да и Тюнина, поверь, абы кого не берет. Ей подавай таких, как Адамов, настоящих звёзд. Радуйся, что эта твоя звездища укатилась от тебя, нервы будут целее. Как говорится, и баба с возу… и волки сыты. Антон довольно заржал над собственной шуткой, но Вовик продолжал хмурить брови. Его угнетало такое неудачное начало педагогической карьеры – он нелегко признавал за собой право на ошибку, и на кафедре оставался теперь на птичьих правах. В то время как мелкие услуги, которые Антон оказывал Арсеньеву, не прошли незамеченными и в новом учебном году ему дали еще двоих учеников-первокурсников, на этот раз мальчишек, нагрузка Вовика состояла по-прежнему из одной Берберовой. Правда, теперь уже другой Берберовой. Другая Берберова звалась Жанной, приходилась родной младшей сестрой Луизе и оказалась колоратурным сопрано. Она довольно лихо брала верхи, и Антон забеспокоился, как бы Вовик опять не влюбился. Но она на Вовика не вешалась, и он сам, наученный прошлогодним горьким опытом, держал с ней дистанцию. Антон ее запомнил еще со вступительных экзаменов, на которых ему пришлось сидеть в приемной комиссии. - Я сейчас закричу. Чайкой, – сказал Антон во всеуслышанье, когда Арсеньев объявил программу выступления Жанны Берберовой: - Михаил Глинка. Романс «Я здесь, Инезилья!». Слова Пушкина. На экзамен Жанна Берберова явилась в ультракоротком ультракрасном платье с огромным бантом на плече и каких-то совершенно невозможных лакированных босоножках. Это было всё, что он запомнил о Жанне в тот день, - да еще то, как плавился июньский воздух и как Шпиллер, самоотверженно игравшая всем абитуриентам, все время утирала лоб платочком. Вовик к тому времени был уже в Москве, так что Антон после экзаменов отправил ему сообщение: «Семь раз прослушал «Я здесь, Инезилья», из них шесть – женский вокал». «Исполнил сегодня 14 раз подряд «Времена года» Вивальди. Завтра снова столько же», - ответил через некоторое время Вовик. «Ты выиграл», - написал ему Антон, и на этом эпизод с приемными экзаменами забыл. Поэтому был удивлен, увидев Жанну в списке поступивших. Но без нее Вовик и вовсе рисковал остаться за бортом. В театре дела Вовика тоже не сразу сложились гладко - никто не спешил давать ему Моцарта. А вот Ленский его сразу понравился художественному руководству. Уже в сентябре должен был состояться его дебютный спектакль. Поставили его на детское время - в 15 часов в воскресенье. Это значило, что спектакль целевой для школьников. Но Вовика не смущало и это - он хотел работать. Всю вторую половину августа он честно ходил на уроки с концертмейстером, а в сентябре для него провели аж две сценических репетиции. Дирижер признал его работу достойной, и накануне спектакля Вовик, сияя, вручил Антону пригласительный билет. Антон волновался так, словно петь должен был не Вовик, а он сам, - и даже плохо спал ночью. Постановка «Онегина» в местном театре оказалась необычная. Вообще никаких декораций – только стены с дверными проёмами. На заднюю транслировалась абстрактная проекция в виде цветных пятен. Никаких пестрых нарядных платьев и сюртуков тоже не было – все костюмы были решены в серой гамме. Антона это поразило еще за кулисами, когда он перед началом зашел к Вовику. Вовика загримировали, подвели глаза, брови и выдали странный каштановый парик, который, видимо, должен был имитировать «кудри черные до плеч». Когда Антон заглянул к нему в гримерку, Вовик сидел посреди комнаты в расстегнутой рубашке, каких-то полукружевных серых трикошках и в сапогах до колен. Антону снова вспомнились ассоциации с японскими анимешными демонами, - этот образ никак не вязался с молодым барином, недавно вернувшимся в свою деревеньку из европейского университета. - Ты один? – спросил Антон, внезапно оробев. - Пока да, - ответил демон голосом Вовика. – Попозже еще Зарецкий с месье Трике подтянутся. Вовик на положении новичка попал в самую уплотненную гримерку – с ним ее делил еще один тенор и трое басов. Кое-как сюда были втиснуты пять гримировальных столиков и пианино, для шкафа места уже не хватило, и его заменяло вешало. Окно гримерки выходило на служебный ход театра, и под ним вечно кто-то курил, а вид открывался на соседнюю сталинку барачного типа и трамвайные рельсы. - Распелся? – спросил Антон. Он все еще чувствовал себя неловко. - Да… На «море синее», как ты учил… Все нормально? – Вовик посмотрел на него выразительно накрашенными глазами, и у Антона что-то внутри затрепетало. - Да, нормально, я просто… не узнаю тебя в гриме. Вовик поднялся и шагнул к нему. - Закрой глаза, - велел он, и, когда Антон послушался, поцеловал его в губы. Это было неожиданно, но оттого и особенно горячо. Руки Антона, взлетев, опустились ему на задницу, оглаживая колючую кружевную ткань сценического костюма. Он сам углубил поцелуй и по привычке спустился к шее, жадно вдохнул знакомый запах, от которого по всему телу сразу же побежали, расходясь от сердца, горячие волны. - Антон! – воскликнул Вовик с легким упреком и отстранил его. Взгляд у него тоже сделался растерянный. - Прости… - пробормотал Антон. – Я… немного увлекся в процессе узнавания. Тебе идет макияж. - Это грим, - фыркнул Вовик. – Дома я так краситься не буду, даже не надейся. - Я настолько предсказуем? – улыбнулся Антон. - У тебя на лице всё написано. В гримерке включилась трансляция. Два раза прозвучал рингтон, имитирующий мелодическим строем начало «Подмосковных вечеров», а затем нервный женский голос сообщил: - Второй звонок. Уважаемые артисты, приготовьтесь к выходу на сцену. - Я пойду, - сказал Антон. - Постой, там уже выходы в зрительскую часть заблокировали… Возьми мою карточку, - Вовик вручил ему свой магнитный пропуск. На карточке было фото Вовика, которое Антон расценил как заигрывающее из-за томного взгляда и упавших на лоб прядей, - и подпись «Владимир Скворцов. Артист-вокалист первой категории, солист». - Устроишься сюда работать – и у тебя такая будет, - обещал Вовик, подмигнув на прощание. - Хорошего спектакля! Получи удовольствие от него, - пожелал Антон и ушел в зрительный зал. Когда он пробирался через сцену, в карманах уже толпились хористы, занимая собой почти всё закулисное пространство. Антон постарался пройти мимо них быстро и незаметно, чтобы, не ровен час, не встретить своих бывших студентов. Пригласительный был выписан в амфитеатр, на хорошие места, но вокруг Антона сидели какие-то школьники. Антон школьников не любил очень сильно и сделал недовольное лицо. Школьники сразу притихли. Наконец прозвучал третий звонок, свет погасили и зал взорвался аплодисментами – из оркестровой ямы высунулась голова дирижера. Антон решил, что это какое-то местное музыкальное светило, поскольку аплодисменты были бурными, продолжительными и все оттягивали начало спектакля. Когда все же началась увертюра, Антон понял, что аплодисменты были просто щедрым авансом: оркестр играл через пень-колоду, и скупая сценография как будто только выпячивала его изъяны, не отвлекая глаза привычным аляповатым оформлением. Антон вспомнил скупую сценографию «Онегина» 2007-го года в Метрополитан, где заглавную партию пел его обожаемый Хворостовский. Сейчас Антону как будто не хватало рассыпанных по сцене яблок, золотой листвы и красных сарафанов на крестьянских девушках. Начало было поставлено очень сумбурно: пока Ларина и няня пели дуэт, Татьяна и Ольга в глубине сцены играли в догонялки. Приближался выход Вовика, и Антон ощутил волнение. Он шикнул на начавших было шептаться школьников, и невольно стиснул подлокотники кресла, когда няня с излишней суетливостью выбежала из-за кулисы сообщить, что «приехал Ленский-барин, с ним господин Онегин». Зато появление этих двоих сразу как-то установило на сцене порядок, необходимый для адекватного восприятия сценической условности: баритон был отличный, не напрягался, не переигрывал и, казалось, легко покрывал зал. И Вовик со своим сдержанным лиризмом рядом с ним смотрелся органично. Антон, однако, видел, что партия Вовику как будто уже теперь мала. Он вспомнил слова, которые зимой сказал ему Федюня, - тот с ходу определил Вовика как драматического тенора. Но у роли Ленского были границы, заданные композитором, и Вовик их уважительно выдерживал. На его арии «Я люблю вас, Ольга» Антон едва не прослезился, так это всё звучало у Вовика хрупко и наивно, и его Ленский представал мальчиком, впервые надевшим фрак и совсем не знающим жизни. Что его и сгубило. Певица в партии Ольги была значительно старше Вовика – и Ольгу играла очень стервозную: она вроде и слушала Ленского, и нет, ей хотелось побегать в саду, пообжиматься за кустами, а эти любовные сопли она уже слышала от него много раз. Недаром и Чайковский написал ее партию так низко – это был уже не ребенок, а рано созревшая, физически развившаяся женщина. После дуэта Вовик засосал Ольгу, или только сделал вид, - а школьники в зале захлопали. Герой им понравился. Антон считал это важным показателем – подросткам в самом противном возрасте четырнадцати-пятнадцати лет невозможно было впарить ничего хоть сколько-то надуманного и фальшивого. «Какие милые дети, - подумал он. – И, гляди ж ты, понимают толк в актерской игре». А игра, действительно, была на уровне: хотя спектакль шел в театре уже не первый год, он еще не успел замылиться. Онегин и Татьяна выглядели достаточно взрослыми, старше Антона, но работали очень профессионально. В режиссерском решении Антона приятно поразило, что, прогуливаясь с Татьяной по сцене, Онегин спел не свое знаменитое и крайне неуместное в беседе с девушкой «Мой дядя самых честных правил», а строки из какого-то другого фрагмента романа Пушкина на тот же мотив: Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана, Что изменяли ей всечасно, Что обманула нас она; Что наши лучшие желанья, Что наши свежие мечтанья Истлели быстрой чередой, Как листья осенью гнилой. «Восторг! – подумал Антон. – Поговорил с девушкой про книжки, пофилософствовал на бытовом уровне -  и теперь контрольный выстрел. Вот так он взял себе ее сердце!». Он готов был отдать и свое собственное, хотя слушал оперу много раз: у баритона был замечательный полётный голос. Вот кто мог бы стать идеальным Елецким в их институтской постановке!.. Это даже примирило слух Антона со всеми теми фрагментами спектакля, где оркестр откровенно насрал. Дальше в сценографии началось какое-то мракобесие: ездили вверх и вниз плунжеры сцены, Татьяна писала письмо, сидя на полу и раскатав перед собой длинный моток белой ткани, а Онегин пришел объясняться к ней с букетом искусственных цветов, которые здесь же и бросил, вероятно, устыдившись вручать такую дешевку влюбленной в него девушке. Антон всегда воспринимал роман Пушкина и вслед за ним оперу Чайковского очень лично. В любви смиренной девочки ему виделась его собственная, когда-то неоцененная и отвергнутая. Поэтому к любому проявлению фальши – музыкальной или сценографической – он был особенно придирчив. Впрочем, кусок ткани вместо письма коробил его недолго – певица превосходно собрала арию, и вскоре стала не важна ее сценическая хореография – только та вокальная линия, которую она выстроила с невероятным мастерством. Несколько мужских голосов крикнули ей «Браво!» - видимо, у дивы имелись свои постоянные поклонники. Без антракта началась картина бала у Лариных, на сцену вернулся Вовик. Его переодели в кружевной жилет, а в плечики сюртука напихали поролона, так что они торчали, как два холма. «Кудри черные до плеч» ему тоже уложили по-новому, постижёр не пожалел лака, и теперь эта конструкция на его голове напоминала нечто среднее между панковским гребнем и известной иллюстрацией к «Горю от ума», где Чацкий попадает с корабля на бал. На балу пошла жара: Антон сразу ощутил напряжение между персонажами Онегина и Ленского – ругаясь, они и думать забыли о Татьяне, об Ольге и о том, что их окружает толпа селян. Оба покинули сцену как поссорившиеся любовники, каждый в свою кулису, - и Чайковский подчеркнул трагедию их разрыва финальным хором, взволнованным и сумбурным. Дальше в этой постановке следовал антракт. Антон решил не беспокоить Вовика перед сценой дуэли и поднялся в буфет. Цены здесь были конские, а ассортимент напомнил, почему к Поволжью надолго приклеилось определение «голодное». Школьники сюда не совались, и Антон, поводив носом между двумя скучными пирожными, попросил сварить ему капучино в кофе-машине и взял к нему бутерброд с колбасой. Всё в театре казалось ему одновременно и притягательным, потому что могло стать еще ближе и роднее, - и отталкивающим, ведь для того, чтобы работать здесь, требовалось усилие, которое он ленился совершить. Второй акт начался с дуэли – Антон уже знал от Вовика, что в этой постановке вся сценография необычная, и с любопытством ждал, как это будет выглядеть. Ариозо «Куда, куда вы удалились?» Ленский пел сидя на приподнятом плунжере и вертя в руках дуэльные пистолеты – так, словно впервые их видел. Вероятно, по замыслу режиссера, так оно и было. Антону показалось надуманным это решение – это уже смахивало на давление коленом на слёзные железы, поскольку музыка арии и без того вытягивала из слушателя все жилы. Убийство Ленского происходило за сценой. Перед моментом его смерти место дуэли скрыл от глаз зрителей опустившийся экран, на который продолжили транслировать проекцию, не то в виде морских волн, не то бликов солнца. Обмен репликами Онегина и Зарецкого происходил на авансцене перед экраном. - Убит? – спросил Онегин, выходя из правой кулисы. - Убит, - рыкнул Зарецкий, явившийся из левой. Он агрессивно прошествовал через всю сцену к Онегину и отобрал у него револьвер таким разочарованным движением, будто рассчитывал, как минимум, на полноценную перестрелку. Когда экран наконец подняли – Ленский оказался на том же месте, живехонький. Он понуро бродил за спиной Онегина, пока тот пел свой монолог, как убил на поединке друга и дожил без цели, без трудов до двадцати шести годов. На финальных словах его арии – «и попал, как Чацкий, с корабля на бал» - Вовик подошел к Онегину, распустил завязки его дуэльной накидки, под которой тот оказался уже во фраке – и, завернувшись в его плащ, покинул сцену через левую кулису. Онегина же сразу окружили гости Греминых. «Лихо! – оценил Антон. – Реальная экономия на декорациях! Хозяйке на заметку». Он откинулся в кресле, потому что все то время, пока Вовик был на сцене, сидел с напряженной спиной – и досматривал уже расслабленно. В целом постановка ему понравилась – не считая Гремина. Князя пел молодой артист и, вместо того, чтобы рассказывать о любви, занимался самолюбованием. «Ну, не то, не так, - думал Антон с досадой. – Ария не о том, какой ты влюбленный, а о ней, о той, кого ты так любишь!». Так он сам понимал эту музыку – и всегда по привычке немного ревновал басовые партии к исполнителям, полагая, что спел бы это гораздо лучше. В финальной сцене объяснения Татьяны и Онегина снова возник моток ткани, на этот раз черного бархата: письмо Онегина. Их объяснение получилось невероятно драматичным. На словах «Позор, тоска, о жалкий жребий мой!» Онегин вознесся на плунжере почти под потолок, а зал взорвался аплодисментами, и никто уже не слушал оркестровый финал. Антон думал, все сейчас бросятся из зала наперегонки, как опаздывающие на электричку на вокзале, но школьники остались сидеть до поклонов, чем в очередной раз очень удивили его. Принимали всех артистов очень тепло, даже месье Трике и няню, но Вовик, конечно, сорвал все овации – при его появлении зал буквально взревел. На сцене ему вручили большой букет от руководства театра – за дебют. По правилам, он должен был проставиться коллегам за премьеру и звал Антона присоединиться, но Антон предпочел ждать его дома. Вовик вернулся часа через полтора, без букета, но с накрашенными глазами. - Ты грим не смыл, - сказал Антон, встречая его в прихожей. - Я нарочно, - рассмеялся Вовик. – Тебе же понравилось… Как впечатление от спектакля? - Двойственное, - признался Антон. Ему было немного непривычно, что в его квартире теперь настоящий театральный артист, еще вчера бывший просто Вовиком. Усадив его на диван, Антон сразу принялся расстегивать пуговицы на его рубашке, не забывая развивать свою мысль: - Оркестр подпортил впечатление. С такой сценографией играть надо просто идеально. Как у Гергиева! А вот певцы мне очень понравились… кроме Гремина. Баритон вообще фирменный. Понятно, что у него опыт… - он специально заговаривал Вовику зубы, наслаждаясь все более явно проступающим на его лице нетерпением. - Ты работал очень достойно, - сжалился он наконец. - Отличный дебют! Так оживил партию Ленского, что я переживал за него до последнего, как за близкого друга! Хочешь, поедем отпраздновать? – добавил он, но Вовик покачал головой. - Я уже напраздновался. Даже пришлось выпить шампанского. Так что я без машины. Останемся дома и побудем вдвоем, если ты не против. - Когда это я был против? – удивился Антон. – Воробушек-социофобушек к твоим услугам. И он пересадил Вовика к себе на колени, воздавая должное эффекту, который тот производил своим демоническим анимешным гримом с накрашенными глазами.