Консерватория

Оба бакалавра-первокурсника, попавшие в класс к Антону, оказались баритонами – баритоны его, похоже, по жизни преследовали. Уровень у них был заметно слабее, чем у Кати и Ани, поэтому на первый семестр он подобрал им программу средней сложности, а вот с девочками пришлось поломать голову. Сторож уже второй семестр дулась за русскую оперу, и в этом году Антон обещал ей итальянскую или французскую. Сама собой напрашивалась «Кармен», тем более, что на оперном классе весь институт сейчас занимался исключительно «Пиковой дамой» к ноябрьской премьере, так что занятий русской музыкой им и без участия Антона хватало с лихвой. С Ковалевской было проще – она пела вообще всё и уже почти как профессиональная певица. Ему ее как будто сам бог послал. Габсбургскую же, напротив, послал черт (не без посредства Арсеньева) – и с ее программой тоже пришлось помучиться. И, когда Антон уже готов был смириться с тем, что выше Папагены Лизаньке всё равно не прыгнуть, Арсеньев вызвал его к себе как раз по ее вопросу. В кабинете Арсеньева присутствовал при этом, помимо Лизаньки, и сам ректор. Он молча стоял в стороне, сложив руки на животе и опустив голову с некоторой скорбью. - Антон Антонович, - вкрадчиво начал Арсеньев. – Елизавета Львовна хочет сказать вам несколько слов. Антон напрягся. Конфликт годичной давности снова живо всплыл в его памяти. Лизанька тогда никак ему не отомстила, и он думал, эта история уже быльём поросла, однако сейчас они все были здесь, на очной ставке, и на стороне Габсбургской находилась самая тяжелая артиллерия вуза: ректор и заведующий кафедрой. На стороне Антона был только диплом вокалиста и преподавателя, пылившийся уже несколько лет где-то во глубине сибирских руд – в отделе кадров. - Антон Антонович, - запищала Лизанька, дождавшись подбадривающего кивка от Арсеньева. – Я хотела бы поблагодарить вас за всё, что вы для меня сделали, и сказать вам, что не смогу дальше учиться у вас. Я выхожу замуж и уезжаю в Москву. - Э, - только и выдал Антон. Ректор скорбно вздохнул и еще сильнее стиснул руки. - Что ж, поздравляю, - добавил Антон, ожидая, что за этим последует. Но ничего особенного не последовало. Лизанька нацепила на лицо дежурную улыбку и вышла, громко стуча каблуками. - Вы не волнуйтесь, Антон Антонович, - едва за ней закрылась дверь, сразу живо заговорил Арсеньев. – Нагрузку мы вам компенсируем премиями. Антон только пожал плечами. Ректор снова тяжело вздохнул. - Всего годок бы подождала – и стала бы студенткой консерватории, - произнес он сокрушенно. – Уже ведь и бумаги в федеральное министерство ушли… Нет, втемяшилось замуж. Ну, да, впрочем, теперь пускай супруг за нее отвечает. А то учили бы ее сами, Франц Иосифович? – обратился он к Арсеньеву. - Вы же видите, это никак невозможно, Иосиф Францевич, - сокрушенно ответил Арсеньев. Антон счел себя лишним при этой сцене и, простившись, вышел. Так, одной проблемой в его жизни стало меньше. Зато на ее месте тотчас образовалась другая. Антон получил ее в довесок к нежным вечерам и сладостным рассветам с Вовиком. Проблемой этой был второй руководитель капеллы «Надежда» Еремей Фролович Коломейцев. - В капелле все время спрашивают о тебе, - сказал как-то Вовик Антону. - Приходи на репетиции. - Мне стрёмно встречаться с Машей, - признался Антон. - Её не будет. Папа сейчас в санатории, она не ходит, когда папу замещает Коломейцев. - А кто это - Коломейцев? – спросил Антон. Фамилия показалась ему откуда-то знакомой. Вовик поморщился. - Это отцовский зам, от города. Его нам навязали, якобы, помогать, но на самом деле он просто шпионит за папой. Антон удивился, насколько Скворцовы одержимы манией преследования. Но Вовику ничего не стал говорить – не хотел обидеть. - Скинь мне какие-нибудь ноты поучить, - сказал он. На следующей репетиции Антон уже присоединился к капелле в кирхе. Здесь его снова тепло встретили, и он был рад, поскольку все его приятные воспоминания и начало их с Вовиком романа было связано для него с этим хоровым коллективом. Репетицию в этот раз вел незнакомый персонаж – и по тому, как холодновато капелла его встретила, Антон понял, что это и есть Коломейцев. Скромно примостившись с краю в басовой группе, Антон принялся украдкой его разглядывать. Коломейцев производил двойственное впечатление. Это был еще нестарый мужчина с мягкими чертами лица, на губах его все время держалась сладкая полуулыбка, но взгляд из-под тяжелых век был одновременно пронзительный и хитрый. Несколько портил его облик излишне крупный нос, выдававший в нем породу, но как будто вырождающуюся. Наблюдения, которые Антон производил, не остались тайной для Коломейцева, и довольно скоро он вперил в Антона ответный взгляд. - Вы новичок? – спросил он вкрадчиво. - Нет, - ответил Антон, не вполне уверенный, имеет ли право говорить так после двух совместных выступлений с капеллой. Но что-то в тоне Коломейцева ему не понравилось, должно быть, покровительственность, с которой тот заговорил с ним. – Я работаю уже год. - Вот как? Однако я вас не знаю, - продолжал гнуть свою линию Коломейцев. - Я вас тоже, - ответил Антон. В церкви воцарилась тишина – капелла удивленно примолкла. – Мое присутствие согласовано с руководителем, Леонидом Григорьевичем Скворцовым. И вы, полагаю, сможете узнать мои возможности непосредственно в процессе работы, - добавил Антон. Он не считал нужным вести себя дипломатично, тем более, что капелла выступала по большей части почти задаром. Некоторое время в тишине они поиграли в гляделки – и Коломейцев отступил первым. Кивнув, так, словно ничего не произошло, он переключил свое внимание сначала на сопрано, попросив их спуститься на ступеньку пониже и сказав при этом скабрезность о том, что женщинам надлежит быть снизу, а затем на теноров – Антон с самого начала заметил, как его взгляд то и дело косит на их группу. - Владимир, - почти замурлыкал Коломейцев совсем иным тоном, каким он не разговаривал ни с кем до того - почти заигрывающим, с показной небрежностью завуалированным насмешкой. - А вы что же спрятались? Вперед, прошу. Нечего вам, оперной звезде, делать среди этих барышень. Смелее. Или мне подать вам ручку? Бросить шубу вам под ноги? Хмурый Вовик, кусая губы, шагнул на ступень ниже. Среди теноров – а именно их Коломейцев окрестил «барышнями», послышался недовольный ропот, но так и не вырос до полноценного ответа. Похоже, Коломейцева тут боялись. Антон не собирался лезть в отношения капеллы с руководством, но теперь сразу подобрался, поскольку дело коснулось непосредственно Вовика. «Еще одно слово… Только дай мне повод…», - подумал он, ощущая, как в нем поднимается ледяная ярость. В этот момент он как будто впервые ощутил в себе потенциальную способность убить – способность, которую явно унаследовал от своего отца, бандита из девяностых, - сколько бы он ни открещивался от их родства. Выходит, все эти годы в нем, возвышенном скрипаче и вокалисте, тоже жил зверь, когда–то толкнувший Савельева-старшего перегрызать глотки и идти по головам. Его отец убивал людей за овощи. Антон готов был убить за Вовика, - за одну только непочтительную интонацию, за один только взгляд в его сторону. Может, и Коломейцев ощутил какую-то опасность в воздухе, потому что покрутил головой, разглядывая лица и, не найдя, откуда именно фонит – поскольку его здесь в принципе не любил никто – велел открывать ноты. Репетировали «Странное Рождество видевше» Свиридова. Поначалу Антон не мог петь, ему перехватило горло. В последний раз он был в такой ярости в день встречи с отцом у Федюни на даче. Только теперь он понял, что испугался тогда не отца, не его грубости, - а собственной непредсказуемой реакции. Потому и Федя тогда так резво вскочил на ноги – словно собирался разнимать драку. Все эти мысли разом поднялись внутри Антона, и он с некоторым ужасом подумал, как неправильно, что он ощущает такую злость именно сейчас, именно здесь – в церкви! Словно белые стены кирхи должны были еще сильнее оттенять то черное, что всколыхнулось в нем. Но репетиция шла своим чередом, и духовная музыка все же успокоила Антона: должно быть, повторение слова «Аллилуйя!» каким-то магическим образом умиротворяло и гасило тёмные страсти. Так что с репетиции Антон уходил почти спокойный. На крыльце возле кирхи многие пожимали ему руку и смотрели с уважением. Антон рассудил, что это было связано с его стычкой с Коломейцевым. Вовик тоже выглядел довольным. - Здорово ты поставил его на место! Расскажу папе, он порадуется, - сказал он, блестя глазами и глядя на Антона так, словно впервые его увидел. На этом они наскоро простились, поскольку Вовик ехал проведать заскучавшего отца – Леонид Григорьевич был очень деятельным человеком и в санатории, куда его ежегодно отправляли по осени поправить здоровье, быстро начинал томиться и рваться обратно в город. Вовик и Маша по очереди ездили к нему и уговаривали задержаться еще «на день-два». Антон был даже рад, что Вовик спешил и им не удалось обсудить подробнее историю с Коломейцевым - он хотел сначала сам разобраться в своей реакции на этого человека, а уж после выкладывать некоторые свои соображения Вовику. Никаких особых дел после репетиции у Антона не было, поэтому он решил пройтись пешком – погода в конце сентября стояла сухая и ясная. Он прогулялся по улочкам старого центра, где каменные купеческие дома не без усилия держали уникальное и благородное лицо города, - их островерхие крыши прощально мазнуло оранжевой краской заходящее солнце, - свернул на рабочие улицы с деревянной барачной застройкой и по ним добрался до любимого узбекского кафе возле рынка: пришлось сделать крюк от дома, но здесь готовили самый вкусный в городе лагман. Время было уже послеобеденное, и в кафе, несмотря на его популярность в районе, появились свободные столики. Антон прошел в последний из трех небольших залов, где потише – он периодически обедал здесь летом или брал еду навынос, когда готовить дома было жарко или лень. За это время у него даже появился здесь любимый уголок – у окна, с видом на широкую городскую улицу и пестрые павильоны, из-за которых виднелась крыша отцовского рынка. Рынку было уже почти сто лет, а в основу его постройки лег трофейный авиационный ангар, вывезенный из Германии после войны. Сюда война не дошла – город находился в глубоком тылу, и река защищала его от нацистских дивизий, именно поэтому еще с начала Второй мировой, за несколько лет до рокового 22 июня, в широких полях в западной части города начали закладывать фундамент для будущей эвакуации военного производства. На городе остался с тех пор налет мучительного тылового труда, уже получтершийся от времени, - но никаких боевых ран, никаких сохраненных для ничего не понимающих потомков надписей о сторонах улицы, наиболее опасных при артобстрелах… Город вспоминал о войне только раз в год, в пору военных концертов, все остальное время он жил словно одним днем. Уже с понедельника люди начинали думать о том, как в пятницу пойдут в бар. Антон не бухал от слова совсем – сказывались некоторые неприятные воспоминания об отцовских запоях – и потому очень полюбил узбекское кафе: здесь алкоголь не продавали. Помимо этого, весь персонал составляли аутентично восточные товарищи, чистота была хоть с полу ешь, девушки ходили в паранжах, и все вели себя безукоризненно вежливо – с той особой почтительностью, которая свойственна именно восточным людям. Любимый столик Антона оказался в этот раз занят. Антон так и замер в изумлении, поскольку на его любимом месте сидел не кто-ниудь, а его брат Федюня. И не один - напротив него сидел какой-то мужик, лохматый, в спортивной куртке. Больше ничего сказать о нем было нельзя, поскольку он сидел спиной к Антону. И поразило Антона, конечно, не это, а то, что рука Федюни лежала на столе, поверх руки этого мужика в весьма недвусмысленном интимном жесте. Словно ощутив на себе взгляд, Федюня поднял глаза на Антона. Выражение лица у него было какое-то незнакомое – на нем как будто появилось смущение и робкая радость, к Антону не относившиеся. Несколько мгновений братья смотрели друг другу в глаза, а затем Федюня снова перевел взгляд на лицо своего собеседника. Руку он не убрал и вообще вел себя так, словно с Антоном не знаком. Антон попятился и вышел на улицу. Он был как в тумане. Голодный желудок недовольно урчал, но изумление, которое Антон испытал, перебивало все прочие ощущения. Он не сомневался, что Федя узнал его – и впервые в жизни даже не кивнул ему, оберегая… кого? Антона? Или все-таки своего собеседника - от Антона? От своего родного брата? Это ощущалось неправильным и отдавалось в душе болью, как отдается эхом крик от стен во дворе-колодце. В таком колодце сейчас запутались, застряли Антоновы мысли. Они с Федюней могли месяцами не перезваниваться (что каждый раз удивляло Оксану, ежедневно по несколько часов висевшую на телефоне со всеми своими родственниками), но всегда были друг у друга в приоритете по умолчанию. Антон почувствовал, что снова начинает злиться той злостью, которая сегодня его уже завела едва ли не до идеи убийства. Он купил себе пельменей и поставил их варить. Пельмени оказались невкусными, и он ел, давясь, и всё думал и думал. Ему остро не хватало Вовика, с которым он смог бы поговорить об этом, но на ближайшую неделю Вовик оказался сильно занят, помимо дел своего отца, театральными делами: ему предстояло спеть Ленского в вечернем спектакле, а кроме того, ему уже дали учить партию царевича Гвидона для «Сказки о царе Салтане». Вообще, Вовику можно было позавидовать, он сразу попал на главные партии, минуя моржей вроде месье Трике или Корабельщика. Школьникам он уже понравился, теперь ему предстояло завоевать «вечернюю» взрослую аудиторию – и аудиторию маленьких детей, для которых спектакли ставились на выходных по утрам. Антон, впрочем, не сомневался, что Вовик завоюет и тех, и других. Поэтому он не стал звонить Вовику и после позднего обеда завалился с планшетом на диван. Но «Паяцы», которым он решил посвятить вечер, не отвлекали его от теснящихся в голове странных тягостных мыслей, а история с убийством в финале и тревожная музыка с возрастающим напряжением только обостряли внутреннее беспокойство. Так что он выключил оперу и откинулся на диване, глядя в потолок. Пиликнул телефон – в вайбер пришло сообщение от Феди. Антон поспешно открыл – Федя предлагал ему пообедать завтра вместе в том же узбекском кафе. Антон понял, что предстоит какой-то приватный разговор, и решил ничего не говорить пока Вовику. На следующий день с утра у Антона были по расписанию уроки со студентами, и он немного отвлекся, разбирая с ними номер «Иринка и пастух» Шостаковича. Шпиллер в ходе урока наговорила ему комплиментов: будто и впрямь на теме Иринки он добился интонаций мечтательной девочки. Студенты, правда, мало воодушевились - Шостакович был им непонятен, они наивно полагали, что сразу на первом курсе бакалавриата будут петь Фигаро, Онегина и Эскамильо и прославятся на ютьюбе. После занятий Антон отправился на встречу с Федей. Вовику он написал, что в ближайший час предстоит важная семейная встреча, и отключил телефон, чтобы никто не мешал. Федю он нашел за тем же столиком, что и вчера, - теперь в одиночестве. Федя заказал все то, что любил Антон, и от этого у Антона немного потеплело на душе. Он сел напротив, туда, где вчера сидел незнакомый мужик, и пристально уставился брату в лицо. Федя выглядел обычно, от вчерашней уязвимости в нем ничего не осталось. Он был серьезен, только глаза улыбались - как всегда, когда он смотрел на Антона. - Я должен поблагодарить тебя, - начал Федя, пожимая ему руку. - Или извиниться. Или и то, и другое. Ты всегда был чутким, и я очень ценю это в тебе. Я вчера не вполне готов был вас друг другу представить заново. - Заново? - повторил Антон. - И кто это был? - Илюша, мой одноклассник. Помнишь его? Мы с ним крепко дружили в средней школе. Антон пожал плечами - никакого одноклассника Илюшу он не помнил. Федю это, кажется, расстроило. - Ну, ты тогда еще ребенком был, - ответил он сам себе. - Ешь давай. Антон покачал головой и отодвинул тарелку с лагманом - до еды ли тут? Он ждал объяснений и вперился выжидательным взглядом в брата. По соседству шумная компания мужчин восточной наружности громко обсуждала что-то на незнакомом языке. Федя склонился над столом, принуждая к тому и Антона, перешел на шепот. - Ты и сам вчера, наверное, все понял. Иначе подошел бы, так? Илюша... Он не просто друг. У нас с ним было, - сказал он как будто немного конфузясь. - Еще в школе. Антон вытаращил глаза. - Да ладно, - только сказал он. - А все твои девчонки? - Это после, - Федя даже на миг отвел взгляд, но договорил решительно: - Чтобы успокоить отца. Он ведь нас застал. - Чего? Антон оглянулся по сторонам и пересел к Феде. Ему было плевать, что это странно выглядит, когда два мужика сидят на одном диване, склонившись друг к другу - куда больше его волновало, чтобы никто не услышал их слов. - Давай, выкладывай всё, - потребовал он взволнованно. - С самого начала, и lento. - Lento... - хмыкнув, передразнил Федя и легко толкнул Антона в плечо. - Так мы до вечера просидим, а у меня обед через полчаса закончится. Так что я самое основное. В общем... Мы с Илюшкой в седьмом классе подружились. Сначала просто тусили вместе, потом все эти обычные пацанские дела - смотрели порнуху, баловались… и вдруг оказалось, что это никакое не баловство. Пропал я. Думать ни о ком другом не мог. Как-то раз сидели с ним в комнате и начали спонтанно целоваться… Никто нас этому не учил, ни в какой порнухе этого не было… просто понял, что это всерьез, - голос Феди упал настолько, что Антон дочитывал по губам конец его фразы. - Погоди, - сказал он. - Постой, я помню, у тебя был какой-то приятель, с которым вы зависали и потом поссорились… такой тощий, высокий, все время в спортивном костюме ходил. Федя только кивнул и даже вымученно улыбнулся. - Помнишь, стало быть... - Смутно, - признался Антон. - Так что отец? - Отец - это было позже. Через три года. Он вернулся как-то домой не вовремя, а там мы. Он увидел. Сказал, если еще раз повторится - убьет обоих. Он ведь мог, ты знаешь. И я испугался. Порвал всё… стал играть по его нотам. Водил девок, потом вот Оксанку встретил, женился... - А Илья? - спросил Антон. Он еще должен был переварить все это. - Он ничего не понял тогда. Ну, застукал батя, ну, поорет и успокоиться. Он ведь не знал, на что наш отец способен. Так что мы расстались. Как любовники - с соплями, слезами, с разбитым сердцем. И всё. Жили как-то, привыкли. Я и подумать не мог... А третьего дня встретились случайно на рынке… он так и носит спортивки, по стилю его и узнал… да еще по прическе этой… - Ну, а дальше-то что? - спросил Антон ошеломленно. Федя только пожал плечами. - Пока не знаю. Он женат, дети есть. Но вот какая штука - ты меня спросил нынче зимой, счастлив ли я. - И ты сказал "нет". - Я не сказал "нет", но подумал. И это дрянь, дрянь, Антоша. Негоже в сорокет быть несчастным. Это или ребячество, или уже болезнь и надо ко врачу. Я ведь даже в церковь ходить стал. Приду, стою, сам не знаю, что просить - только чтобы не было так тяжко. И вдруг иду по рынку - а навстречу Илюша. Я замер, окаменел. Думал, всё, инфаркт. И он, Илюша, тоже остановился - узнал… Не поговорили толком, народу кругом, каждый по своим делам… а вчера вот объяснились. Насколько это было возможно. Он покрутил в пальцах пустую пиалу и отодвинул ее от себя. Лагман остыл, но никто из них двоих так и не притронуться к еде. - И до чего договорились? - спросил Антон. Восточная компания уже ушла, ее сменили какие-то ребята в деловых костюмах, довольно агрессивные, щедро перемежавшие свою речь матом. Антон невольно поморщиться - но Федя как будто не замечал ничего вокруг. - Я ему объяснил, кто мой отец и чем нам тогда грозили наши отношения, - сказал он со вздохом. - А он сказал, что... ему нет дела до моего отца. Что есть мы двое, и причем тут отец. - Погоди-ка... Ты сына назвал Ильей... - перебил Антон изумленно. - Сколько лет прошло? Двадцать? Федя, серьезно? Федя криво улыбнулся. - Как видишь, серьезно. Серьезней некуда. - А Оксана что же? Уйдешь от нее? Федя нахмурился. - Да куда я уйду? - Вот это уж точно ребячество. - Нет, это ответственность. Если женишься - узнаешь. - Не женюсь, - заверил Антон. - Мне хватит ума учиться на чужих ошибках. А ты опять откатываешься во враньё. Самому себе в первую очередь. И не надоело? Может, пора уже играть по своим собственным нотам? Он знал, что говорит жестокие вещи, но Федя не оборвал его. Только продолжал понуриться. - Если мы разойдемся, она заберет детей, - сказал он. - Витька-то ладно, он крепкий мужичок, а Илюша… Он другой. Ему нужен отец. Я ему нужен, понимаешь? Только представь, что они ему наговорят обо мне?.. - Ты про это много думал, - удивился Антон. - Чем я сейчас могу помочь тебе, Федюня? - Просто не суди меня, - ответил Федя, вскидывая голову, и Антона поразило решительное выражение на его лице. - Ты всегда был на моей стороне, Антон, и этого мне довольно. Может быть, скоро придут времена, когда никого на моей стороне не останется. - Я останусь, - твердо сказал Антон и сжал его руку.