Консерватория

В октябре снова приехал Адамов - репетиции их институтской постановки «Пиковой дамы» вышли на завершающую стадию. В этот раз Антон сам вызвался встречать его на на вокзале и проводить до гостиницы, а Адамов сам запихнул чемодан в багажник такси. По дороге Адамов рассказывал московские новости - терки в Большом театре напоминали возню в провинциальном вузе, только в другом, всероссийском масштабе - и при этом все поглядывал на Антона: красовался. - А как поживают твои трое детей и четвертый на стороне? - спросил он наконец, и Антон толкнул его кулаком в плечо. - Даже не начинай. - Да я быстро понял, что ты по другой теме. Антон нахмурился: - Да? И что же меня выдало? - Скворцов, - безмятежно сказал Адамов. Кровь бросилась в лицо Антону, и коварный тенор тихонько рассмеялся. - Я видел, как ты на него смотришь, - продолжал он. - Ты скажешь ему? - Нет, - солгал Антон. Благодушие с него как ветром сдуло, и он напрягся. - И правильно, - поддержал Адамов. Он по-прежнему не стремался спрашивать про личное, хотя таксист уже бросил на них несколько недовольных взглядов через зеркало. - Конечно, Скворцов хорош… Сероглазый король, ангельские кудри… Потрясающая задница, штаны в обтяжку... Но, увы, такие мальчики слишком легковесны. Может, ты и добьешься своего, - а через пару лет он укатит в Европу. Или женится, на ком папа прикажет… Как он когда-то выбрал мужа его сестре... И ты останешься с носом. - Я не буду обсуждать Скворцова, - стараясь не взорваться, отрезал Антон. Адамов посмотрел на него с жалостью. - У тебя все настолько серьезно, да? Как же тебя угораздило? Ты, вроде, парень неглупый... Антон подумал, что еще слово, и он ударит Адамова, ему стало плевать на последствия и возможный крупный скандал, но великого тенора спас телефонный звонок. Адамов отвлекся и проболтал с кем-то до самой гостиницы. Антон откинулся на подголовник, поймал в зеркале очередной хмурый взгляд таксиста и закусил губу - вести такие разговоры было глупо и опасно. Разве его ничему не научила история с Эдуардом и Севастьянычем? Хуже всего, что сейчас прозвучала вслух фамилия Вовика. Антон начал параноить. Он все сильнее злился на Адамова. Тот и сам почувствовал, что перегнул с личными разговорами. - Поднимешься ко мне в номер? - предложил он примирительно, выгружая чемодан около гостиницы. - Выпьем, расслабимся… - Нет, - отказался Антон и почувствовал даже легкую зависть к его неуязвимой наглости. Адамов, вероятно, не привыкший к отказам, слегка поднял брови. Он и правда был красив и моложав для своего возраста, и обладал каким-то особым шармом, - Антон не раз замечал, как на него оборачивались незнакомые женщины и некоторые мужчины. В нем ощущался темперамент, который, наверняка, Валентин проявлял и в постели. Антон понимал, что вряд ли получит второй шанс проверить это, но поймал себя на том, что рассматривает Валентина с холодным любопытством исследователя, и от этого его затеплившийся было интерес угас. - Меня ждут, - сказал он. - Подождут! - легкомысленно ответил Адамов. - Не каждый день ты встречаешь солиста Большого театра. - У меня занятия, - Антон умел, когда нужно, говорить неприятным холодным тоном - хотя и не рад был оттачивать его на Адамове, все-таки, они почти стали друзьями. Могли бы стать, будь Валентин чуть менее беспардонным. - Жаль... Увидимся на репетиции, - Адамов поймал его за руку и крепко сжал. Ладонь у него была широкая и мягкая, а прикосновение - энергичное. Антон понял, что всей кожей вслушивается в это ощущение их соединившихся ладоней. Неправ, ох, неправ был его тезка, Антон Рубинштейн, написавший для Демона партию баса. Истинными демонами всегда были и по сей день оставались сладкоголосые тенора. - Адамов ко мне подкатывал! - сказал Антон тем же вечером Вовику, потому что решил для себя, что никогда ничего не станет от него скрывать. - Странно, если бы нет, - живо откликнулся Вовик. - Особенно когда ты идешь, весь такой стремительный, неприступный, и волосы назад, я сам готов к тебе подкатить, как в первый раз. - Нгхм, - сказал Антон, механически собирая отросшие волосы в хвост – он до сих пор смущался, когда Вовик говорил ему такие вещи вне постели. – Просто я думал, Адамов скорее предпочитает... женщин, – сказал он, неловко переводя тему. - Он предпочитает всё, что движется. Спешит жить! – Вовик сидел в этот момент за синтезатором и в продолжение своих слов заиграл «Время, вперед» Шостаковича. Антон хмыкнул. - Понятно. Тендрякова на минималках. - Они с Тендряковой – два сапога пара, – согласился Вовик, не прерывая игры, только виртуозно в несколько аккордов перешел от Шостаковича к песенке Графини в «Пиковой даме». – Оба панически боятся старости. Она – отчаянно молодится, а он – видит в ней своё не слишком отдалённое будущее. Антон покачал головой. Его раздражали все эти Казановы и Да Понте, – возможно, потому, что, в отличие от самого Антона, не стеснялись открыто демонстрировать свой интерес к сексу. Антону это казалось пошлостью и бахвальством – во всяком случае, до тех пор, пока он не встретил Вовика и не стал с пониманием относиться к любовной одержимости. Всё это он, разумеется, не озвучил, потому что Вовик все еще играл арию Графини – а тот, импровизируя, добавил в аккомпанемент левую руку и нарочито дребезжащим голосом запел: - ...je sens mon cœur qui bat, qui bat… Et je ne sais pourquoi... Ты, кстати, знаешь, что это не Чайковский?.. – добавил Вовик, переходя на свой обычный тон. - Да. Гретри, "Ричард – Львиное сердце", – ответил Антон с улыбкой. Он любил эти актерские этюды Вовика, любил его импровизации и разговоры о музыке в те дни, когда Вовик оставался у него. Сейчас он не мог себе представить ничего естественнее этих часов, которые они проводили вдвоем. Теперь он уже едва помнил, что когда-то было иначе. Словно и его затянувшееся одиночество, и отчаяние, порой накатывавшее волнами на сады его души, и невозможность говорить с кем-то о том, что действительно казалось ему важным (Гретри и Чайковский, Моцарт и Сальери, Пастернак, Бродский - тысяча вещей, которые жили в его сердце и никогда прежде не облекались в слова за неимением слушателя) - словно всё это имело отношение к чьей-то другой жизни, к той тесной клетке бытия, от которой Антон наконец избавился. – Какая тонкая ирония, - добавил он. - Эта ария старше Чайковского на сто лет и, должно быть, ровесница самой Графини. - Ирония? – возразил Вовик и даже бросил играть. - Я бы скорее решил, Чайковский здесь маркирует цитатой какую-то иллюзию, самообман… Он часто так делает. Вспомни музыку письма Онегина, к примеру. Или явление Одетты на балу… А у Графини даже своей темы нет – только семенящие шаги ее приживалок в начале сцены… Эдакий dance macabre… Оттуда – и прямиком в «Шестую симфонию»… Антон принес себе с кухни стул и устроился напротив – а Вовик теперь шпарил наизусть фрагмент Шестой симфонии, которую Антон узнал не без труда - только по душераздирающему трагизму темы и по контексту предыдущего разговора, поскольку не был так музыкально подкован в симфонической музыке, как в оперной. - Есть мнение, что Шестая симфония - это его "De Profundis" и что он нарочно выпил сырой воды, зная про холерную палочку, - заметил Антон, когда Вовик остановился. - Сохранились воспоминания близких, которым он сделал признание после того, как премьера провалилась… И я даже не удивлен, что публика была шокирована этой музыкой. Её и сейчас невозможно слушать без слёз. Вовик ничего на это не ответил, только нахмурил брови: он сам поднял тему смерти, которой обычно старательно избегал, - а теперь, разумеется, не хотел продолжать этот разговор. Так что Антону оставалось тем вечером довольствоваться только его игрой, - впрочем, блестящей. Играл Вовик с закрытыми глазами, даже в импровизациях безошибочно ощущая клавиши под пальцами, - и Антон мог беспрепятственно разглядывать его лицо, находя в этих правильных чертах сходство с европейской иконописной традицией 19 века. Это сходство он отметил уже давно - и теперь просто пялился, размышляя, как могло получиться, что еще буквально утром он был взволнован предложением Адамова. На самом деле, никто на свете не волновал Антона так, как Вовик. Достаточно было одного слова, одной улыбки, – Вовик действовал на него как приворотное зелье. Хотел бы и Антон иметь такую же власть над сердцем Вовика... Внезапно его пронзила ревнивая мысль. - Вовик, – сказал он и накрыл его руки своими, прерывая поток трагических размышлений Чайковского о жизни и смерти, облеченных в симфоническую форму. – А к тебе Адамов… тоже подкатывал? Вовик устремил на него удивленный взгляд. - Что? Нет, – ответил он. – Вряд ли Адамов вообще знает мое имя. Для него я всегда был просто младшим братом Маши. Хотя приезд Адамова посеял некоторую смуту в сердце Антона, он же внес приятную ноту адекватности в ту истерию, которая творилась в институте накануне премьеры. Постановка попортила всем много крови – Габсбургский и Арсеньев сильно нервничали, поскольку от ее успеха во многом зависело, дадут ли им статус консерватории. Адамов оставался единственным, кто сохранял спокойствие – на правах столичной звезды он мог свысока взирать на эти трепыхания, пока страсти вокруг их премьеры накалялись. Финальные прогоны превратили жизнь всех причастных к постановке в настоящую вакханалию: в институте стоял невообразимый шум и визг – для первой картины в Летнем саду привели детский хор из ближайшей музыкалки, и школьники, с которыми никак не могла сладить их молоденькая хормейстер, носились по просторным коридорам и лестницам института, съезжали по перилам и прогуливали репетиции, прячась в буфете. По утрам большой концертный зал был стабильно оккупирован ими и оттуда неслось, как заезженная пластинка, одно и то же «гори-гори ясно, чтобы не погасло». «Синим пламенем», – добавлял про себя Антон. В школьные годы он тоже участвовал в некоторых постановках, но никогда не вёл себя так невоспитанно, – а детские крики выводили его из себя еще со времен, когда его племянники Витёк и Илюша были маленькими. На кафедре говорили, что на их скромную студенческую премьеру приглашен министр и чуть ли не сам губернатор. Арсеньев, похоже, всерьез вознамерился читерить и позвать на все партии профессиональных певцов. Вовик по секрету рассказал Антону, что вероломный завкаф приходил в театр к заведующему оперной труппой и советовался насчет молодых солистов, которых можно было бы выдать за студентов кулька. Таковых в театре не нашлось, кроме, собственно, Вовика и нескольких басов. - Думаю, он направит теперь свои стопы в педагогический, - предположил Вовик. Антон сразу подумал об Эдуарде. "Нет, нам не разойтись без встречи роковой...". От этого засаднило в груди. С Эдуардом они не развязались - и эта связь давала знать о себе тягостным, тревожащим предчувствием. Бумажная нагрузка тоже заметно возросла в этом семестре. Антон делал отчеты за себя и за Вовика, зная, как того бесит отчетность. Кроме того, скрепя сердце, он назначил еще и дополнительные часы девочкам для репетиций «Пиковой дамы» в классе. Разумеется, никто не собирался ему их оплачивать, но этот момент был для него принципиальным, и он взялся работать ради идеи (иногда он представлял себе в красках, что сказал бы об этой идейности его папаша, если бы они еще общались). Так что теперь каждый день после занятий по расписанию он отрабатывал с Ковалевской и Сторож их номера для оперы, а после сам шел на класс с концертмейстером, чтобы повторять партию Томского. Отчеты венчали день как вишенка на торте. Гнилая вишенка на несъедобном торте. Но, наверное, у них и правда был шанс получить заветный статус консерватории. Во всяком случае, Арсеньева таким на кафедре не помнили даже старожилы: из любой ерунды он теперь раздувал проблему, суетился и заставлял по сто раз переделывать отчеты, приукрашивая унылую действительность жизни кафедры в провинциальном вузе. - Рисуем цифры! - произносил он как заклинание, которое должно было превратить воду в вино, а нагромождение бессмысленных действий - в нечто разумное. Но арсеньевские заклинания не работали, вызывая раздражение, отупение, и отнимали массу сил. Домой Антон возвращался настолько уставшим - не от занятий, а от возведенной в культ бессмыслицы, что иногда просто падал на диван и мог только тупить в ролики на YouTube. К счастью, Вовик приходил раньше - у него были теперь свои ключи от квартиры Антона - и готовил ужин. Иногда под настроение он даже затевал какие-нибудь сложносочиненные блюда вроде курицы с ананасами, но Антон был рад и холостяцкой жареной картошке. Вовик теперь оставался у Антона всё чаще, и у него даже появилась, помимо полки в платяном шкафу, собственная книжная полка. Антон только диву давался, какие у Вовика разносторонние вкусы - там соседствовали Зигмунд Фрейд и Джоан Ролинг, Иммануил Кант и "Ходячий замок Хаула", Гёте и Бомарше. Иногда вечером за ужином Вовик сидел с книжкой, кутаясь в халат Антона или в свою любимую бесформенную кофту, подтянув колени к груди, как подросток - от которых он по своей худобе и воробьиной взъерошенности мало чем отличался - и читал. Если Антон был еще не совсем усталый, он отбирал у Вовика книжку: немного ревновал его ко всем писателям и поэтам прошлого и настоящего. Вовик отбрыкивался, но не всерьез. Антон всегда побеждал и усаживал его на стол или тащил в постель – Вовик был такой легкий, что его можно было поднять на руки. Он думал о том, что рядом с Вовиком становится лучшей версией себя, что любовь дает ему силы делать больше. Во всяком случае, впервые за много лет Антону хотелось что-то поменять. Недовольство политикой кафедры передалось и ему, и он больше не собирался отмалчиваться – потому что что молчание было бы ложью самому себе, компромиссом, недостойным того, кого звал любимым самый прекрасный человек в мире - Вовик Скворцов. Это сразу же привело его к стычке с Арсеньевым и Глуховым - как раз накануне концерта «Хотел бы в единое слово», концепцию которого они придумывали всей кафедрой год назад. Изначально это событие и предполагалось сделать кафедральным, спеть Чайковского для себя и состряпать по итогам стандартный отчет для министерства. Но неожиданно к их скромному междусобойчику стали примазываться струнники с исполнительского и хоровики – чтобы прийти на готовенькое и не организовывать что-то своё. Ректор сам лично просил расширить программу концерта, и Арсеньев, как всегда, прогнулся. Теперь это было уже событие не местечкового, а институтского масштаба, куда более статусное и значимое. Из-за уплотнения программы потребовалось выкинуть часть вокальных номеров. Этому посвятили отдельное заседание кафедры. - Пойдем по пути наименьшего сопротивления, коллеги: уберем из программы всех студентов, - предложил Арсеньев. - Это наши внутренние дела, так что вопросов ни у кого не возникнет. Антон апатично смотрел в свой ежедневник и пытался понять, что означала вчерашняя заметка, сделанная его почерком – «Позвонить Св. Петр.» (позвонить Святому Петру?!). Но, едва смысл слов Арсеньева достиг его разума, он почувствовал, как внутри него разгорается злость, такая сильная, что даже дух захватило. Он поднялся с места, с шумом отодвигая стул, и Арсеньев устремил на него вопросительный взгляд. - Хотели что-то сказать, Антон Антонович? – спросил он медовым голосом. - М-м, - произнес Антон неопределенно, балансируя на тонком льду - он понимал, что сказанных слов будет не вернуть, но и лгать самому себе больше не мог, поэтому продолжил уже тверже: - Да. Хотел. Я собирался сказать, что так не пойдет. Студенты должны участвовать в этом концерте. Где еще им получать сценический опыт? Многие из них поют не хуже, чем... - он обвел взглядом лица коллег, кашлянул и договорил: - Поют вполне достойно. Лишать их возможности выступить - это несправедливость, и я ее не поддержу. Он сел и постарался сделать нейтральное лицо, хотя кровь его кипела от непривычного ощущения. Конфликт! С Арсеньевым! Кто бы подумал, что он способен ответить ему так? Формально, его голос не имел влияния, но его сразу начали поддерживать и некоторые другие педагоги, в том числе - Севастьяныч. Антон всегда думал, что экс-завкафедрой его не выносит, но уже в который раз Севастьяныч вставал на его сторону, даже после истории с Эдуардом. - А я вам на каждом заседании говорю, Франц Иосифович, что кадрами надобно заниматься, - поддел Севастьяныч Арсеньева. После выступления Антона Арсеньев и так уже покраснел от ярости, теперь же его маленькие, глубоко посаженные глаза и вовсе метали молнии. Он вскочил и гаркнул: - В таком случае, вы вынуждаете меня, коллеги, сделать отбор конкурсным. В эту среду всех буду ждать на прослушивание. Неявка приравнивается к отстранению от концерта. Внесите в протокол и поставьте в известность концертмейстеров, - велел он Стефанскому, делая страшные глаза, чтобы даже самые безмятежные поняли, насколько всё серьезно, - и распустил заседание раньше времени. Антон, все еще раззадоренный стычкой, принялся писать студентам в чат, чтобы отменяли на среду все свои дела и были на прослушивании как штык. В дверях его поймал Арсеньев. Он уже немного успокоился, но все равно поджимал губы. - Какая муха вас укусила, - удерживая Антона за рукав, театрально прошипел он. – Я же всегда был за вас. - Я ведь не прошу снисхождения ко мне или моим студентам, Франц Иосифович, - твердо ответил Антон. – Мы пройдем через отбор наравне со всеми. - Какое же это равенство? – возмутился Арсеньев. – Вы педагог, преподаватель кафедры, а они – сопляки, только вчера из училища… Как я смогу поставить вас в один ряд? Это же просто… унизительно! Антон поморщился и вытащил свой рукав из его захвата: - Нет ничего унизительнее кумовства. Арсеньев посмотрел на него так, словно впервые увидел. - Кажется, я догадываюсь, откуда ветер дует, - произнес он, сложив личико в скорбную гримасу. – Это плохой путь, Антон Антонович. - Но я не вижу другого в предлагаемых обстоятельствах, - ответил Антон куда тверже, чем ощущал это сам. Прослушивание считалось инструментом контроля студентоты, и педагоги, особенно пожилые, и впрямь сочли это унизительным. Тюнина сразу отказалась от участия в концерте и стала подбивать к этому же других преподавателей, а все шишки полетели почему-то не на Арсеньева, а на Антона. - Никому не нужна принципиальность, все думают только о себе, - возмущался Антон, когда старая гвардия в очередной раз высказала ему всё, что думает о его правдоискательстве. - А ты чего ждал? Арсеньев распределяет нагрузку и надбавки, - фыркнул Вовик. Он был одним из первых, кто поддержал Тюнину и тоже отказался от участия в концерте. - А как же честолюбие? - воскликнул Антон. Он-то ждал, что Вовик первый возмутится несправедливости. - Я руководствуюсь идеями даосизма, - ответил ему на это Вовик. - Стою на позиции активного недеяния. Проще говоря, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на борьбу с Арсеньевым. Я решил, что все время, которое мне отпущено, я буду посвящать творчеству. И любви, - добавил он и взял Антона за руку. - Ты не можешь знать, сколько тебе отпущено, - возразил Антон далеко не с той твердостью и снисходительностью, какие собирался вложить в свои слова, когда ладонь Вовика прижалась к его ладони. Вовик повернулся к нему. - Но я знаю, - сказал он с нажимом, и в этот же момент стиснул руку Антона так, что стало больно. - Это глупости, - ответил Антон, сердясь. - И говорить так - грех, если угодно. Ты можешь не относить себя к европейским религиям, но уверен, даже твоя любимая восточная философия не одобряет таких мыслей. И Антон в очередной раз про себя недобрым словом помянул скворцовскую наследственную паранойю. Хуже всего, что свои даосистские взгляды Вовик распространил и на педагогическую деятельность: не стал двигать на главный институтский концерт свою студентку - вторую Берберову. Антон, напротив, готов был вылезти из кожи вон, чтобы с любыми номерами, пусть даже дуэтными, смогли выступить всего его студенты, в том числе и первокурсники. Бакалавры ненадолго вздохнули с облегчением после музыки Шостаковича - но не тут-то было, Антон удвоил усилия, чтобы они пели Чайковского так, как нужно, и не принимали обманчивую простоту его музыки за примитивность. Это добавило Антону головной боли, но восточная философия и прежде не была ему близка, а теперь уж он и вовсе уверовал, что не время впадать в буддизм. Конечно, ему было страшно выступать против течения, но остановиться он уже не мог. Его Тень, долгие годы рвавшаяся на волю, наконец отыскала лазейку, чтобы пробраться в мир.