Консерватория

Антон томился в очереди в буфет - осенний день угасал, к высоким стеклам липли синие сумерки. Был пятый час вечера, Антон только что оттрубил три урока со студентами и спустился перехватить чего-нибудь в перерыв перед следующим занятием. Именно в этот момент за его спиной прозвучало знакомое вкрадчивое: - Здравствуй, Антоша. Антон дернулся и отскочил. Эдуард! Как с картинки, - лощеный и самодовольный. Вот только его тут и не хватало для полного счастья! Кажется, Антон даже выругался сквозь зубы, но вряд ли Эдуард придал этому значение. Во всяком случае, он улыбался мягко и снисходительно. - Позволь угостить тебя… чаем, - больше в меню ничего не было, школьный хор и студенты всё разбирали еще с утра, налетая на буфет подобно стаям саранчи. Но Эдуард умудрился с изящной небрежностью вырулить из этой неловкой ситуации. Вгоняя их обоих в еще большую неловкость грядущего разговора. "Спасибо, я способен сам себе купить чай", - хотел бы запальчиво ответить Антон, но выдал только: - Спасибо. Чай здесь до сих пор разливали половником из большой кастрюли, как в девяностые в школе. Антон взял оба их стакана, старательно обошел тот столик, за которым они давеча сидели с Вовиком, и первым сел у стены. Эдуард опустился на стул напротив него, предварительно подтянув брюки на коленях. Антон не помнил, когда у него появился такой жест. Впрочем, он многого уже не помнил об Эдуарде. - Я все еще рад тебя видеть, - сказал Эдуард. - Даже несмотря на не слишком удачный прошлый разговор… и все интриги за моей спиной. - Какие еще интриги? - сразу вскинулся Антон. - Знаю, знаю, что ты первый выступил против моих студенток... Но я же не навязывал их вам. Арсеньев сам позвал... Он и меня просил тебя подстраховать на Томском. Антон только рот открыл от такой наглости. Эдуард, глядя на него, усмехнулся. - Я не для того тебе рассказываю, чтобы выбить из седла или поссориться, - сказал он, доставая платок. Антон уперся в этот платок взглядом, ждал, что Эдуард станет делать с ним - но тот ничего не делал, только комкал в руках. - А для чего? - спросил он наконец. Эдуард покачал головой. - А сам как думаешь? Нет-нет, я уже вижу, у тебя достаточно версий. Но я просто хочу снова восстановить общение. - Зачем? - спросил Антон. Ему казалось, это не платок, а его самого Эдуард комкает и терзает. - Мы всё-таки коллеги, негоже ссориться. Прошу тебя, не надо глуховских методов. Не со мной. Это марает душу. Давай заключим договор. Никаких подковёрных интриг. Хочешь сказать что-то – скажи мне в лицо. И я так же. Думаю, мы поняли друг друга? Какой все-таки здесь отвратительный чай, - добавил он и, поморщившись, отставил стакан. - Пойду. Всего хорошего. Ему непременно надо было оставить за собой последнее слово. И всё же, он непривычно сутулился. Когда-то его спина и затылок были свидетелями самых страстных и мучительных Антоновых взглядов – Антон смотрел украдкой и долго не осмеливался взглянуть ему в глаза, когда понял, как сильно в него влюблен. Ради этой былой любовной тоски он и сейчас готов был на соглашение, даже если Эдуард не собирался в дальнейшем соблюдать их договоренность. И он остро чувствовал недосказанность, так и оставшуюся между ними. Если бы ему хватило духа, он не позволил бы пока опустить занавес над этой сценой. - Эдуард, – позвал он. – Пожалуйста… Вернитесь. Это ведь не всё. И Эдуард, как в его мечтах, послушался и снова опустился на стул. - Не всё. Но мы оба играли в молчанку больше десяти лет, - сказал он, взглядывая на Антона так тепло и ласково, как смотрел на него только в их самые лучшие дни, проведенные вместе. – Оба были дураками: молчание только усугубляло ситуацию. Это было трусостью… или ребячеством. - Я не мог говорить с вами, - признался Антон. - Мне было больно. - И мне тоже, - сказал Эдуард тихо, и Антон устремил на него изумленный взгляд. - Ты мне не веришь. Но я тебя очень любил. Несколько раз слышал тебя - твою арию Филиппа на конкурсе, и Томского... И всегда думал о том, что мог бы быть рядом с тобой все эти годы, если бы не моя глупость... - Ваша глупость? - повторил Антон. - Что вы имеете в виду? - Я был слеп... как педагог, - сказал Эдуард, опуская голову. - Я не должен был допустить, чтобы наши отношения стали настолько личными... Но я всегда хотел учить тебя - и сам у тебя кое-чему учился. Может, и до сих пор учусь. Твое открытое сердце и самоотверженная преданность музыке меня всегда притягивали. Я не мог дать тебе того, о чем ты просил, но я мог дать тебе несоизмеримо большее - для твоего призвания. Если бы ты только мог услышать... И я всё ждал, когда ты придешь ко мне. Когда уже повзрослеешь наконец. - Зачем вам это было нужно? – спросил Антон требовательно. – Зачем вам я? Эдуард покачал головой. - Вижу, ты все тот же взбалмошный мальчишка… Но я-то видел твой потенциал. Я ждал, когда ты дорастешь до того, чтобы стать мне другом… собеседником… поверенным… Видно, напрасно. Скажи мне хотя бы, ты счастлив? - К чему этот вопрос? – Антон отодвинул от себя чашку, так и не притронувшись к ней. Буфетчица всегда щедро добавляла сахар – но сейчас чай Антону показался бы горькой хиной. Впрочем, и самые застарелые раны вскрываются с болью. А эта была глубока. - Я твой старый учитель, - пожал плечами Эдуард, будто не он по весне пытался распекать Антона как мальчишку. – Мне хотелось бы знать. - Я не… я думаю, что вполне счастлив, - сказал Антон. – Всё, что я наговорил вам в прошлый раз… Мне жаль. Я был зол много лет, но не на вас. На ваш образ в моей голове. Теперь я хочу, чтобы он ушел оттуда. Не разойтись ли полюбовно? Я, видите ли, изменился, и мне больше ни к чему этот… этот... - Диалог с собой, - подсказал Эдуард мягко. - Диалог с собой, - повторил Антон. – По самоучителю вдохновения. Он глотнул уже остывшего чая – тот был именно таким приторным, как и ожидалось. Но Антону еще нужно было продержаться несколько часов – провести урок и сдать отчет на кафедру. Настоящий Эдуард, конечно, никогда не спросил бы, счастлив ли он. Настоящему Эдуарду никогда всерьез не было дела до счастья Антона. Он всю жизнь был (есть, будет) чертовым эгоистом. Но, может, в том и прелесть (проблема) выдуманных людей, что они всегда говорят с нами нашим же голосом, нашими же репликами. Это помогает временно облегчить боль. Воображаемый Эдуард наклонился вперед и накрыл руку Антона ладонью. - Я согласен разойтись полюбовно, - сказал он немного хрипло. – Но только с одним условием. Ты придешь ко мне, как человек, который мне дорог, к человеку, которому по-стариковски не хватает дружеского общения и тепла. Разумеется, я не могу настаивать, - он убрал руку. – Я тоже много глупостей наговорил тебе в прошлый раз, вместо того, чтобы сказать, как сильно горжусь тобой. Если я имею право сказать тебе это. Если в этом есть хоть немного моей заслуги. Он легонько стукнул ладонями по крышке стола и поднялся: - Не стану тебя торопить. До свидания, Антон. Он ушел неспешно, все еще красивый и исполненный достоинства, человек, для которого любовь никогда не имела значения - и Антон не знал, что же на самом деле имело. Антон провел рукой по глазам и ощутил, что они повлажнели – но вместе с тем ему как будто стало легче дышать. Он уткнулся носом в запястье, как будто хранившее едва заметный запах туалетной воды Эдуарда, и с удивлением подумал, как далеко способно завести воображение, в какие дебри – наверное, именно из таких мечтателей в старости получаются сумасшедшие, охотно подменяющие реальный мир миром собственных грёз и фантазий. Отчего-то вспомнилось, что даже Сальери – весьма успешный и практичный человек своего времени – под конец жизни сошел с ума. Да и кого из венских классиков минула, в той или иной степени, чаша сия? Моцарт несколько лет жил с мыслью, что его пытаются отравить. Бетховен... Впрочем, не будем о Бетховене. Антон отнес стаканы на мойку и отправился к себе в класс на следующий урок. Его еще ждала гора отчетов, которые нужно было сдать этой змее Арсеньеву и его верному оруженосцу Стефанскому. К вечеру Антон чувствовал себя особенно измотанным - его распирало от негодования после вскрывшихся интриг Арсеньева, а Эдуард будто выпил у него остатки крови. Он и хотел рассказать Вовику о своей встрече с Эдуардом, и сомневался, - будто было что-то дурное в том, чтобы перекинуться парой слов со своим бывшим педагогом. Вовик, конечно, должен был заметить неладное - и заметил, когда Антон невольно отдернул руку после того, как их пальцы случайно встретились на крышке сахарницы, будто клеймо прикосновения Эдуарда осталось на его руке и могло как-то выдать его. - Что у тебя случилось? - спросил Вовик хмуро. - Ничего, просто... просто устал, - сипло ответил Антон. - Это из-за... кафедры. Не спрашивай. Лучше почитай мне что-нибудь. Вовик покладисто ушел в комнату и вернулся с книжкой, которую открыл на произвольной странице и сразу начал читать: - ...Медом сильно пахнет!.. Соты, наверно, полны... А какие красивые цветы!.. А мои умершие сестренки тоже здесь?.. - А где мои три братца, которых похоронили?.. - Вот они, вот они!.. Только о них подумаешь, только про них заговоришь, а уж они тут как тут, сорванцы этакие!.. - Эй, Пьеро!.. Давай подеремся, как прежде!.. А вон Робер!.. Здравствуй, Жан!.. Где твой волчок?.. Вон Мадлена, Пьеретта, Полина, а вон Рикетта!.. - Ой, Рикетта, Рикетта! Она все еще ползает на четвереньках!.. - Да, она больше не растет... - Ты нарочно, что ли, выбираешь истории о призраках и мертвых детишках? - спросил Антон, поежившись. – Что это, вообще, было? - «Синяя птица» Метерлинка, - ответил Вовик и зевнул. – Звучит и правда страшновато. Тем более, на ночь. Знаешь, что? Пойдем лучше спать. Он забрался на свое место у стены и отключился раньше, чем Антон лег рядом и обнял его. Антон, напротив, долго не мог заснуть, несмотря на усталость. Он все переживал события минувшего дня - уроки у студентов, разговор с Эдуардом, глупые распоряжения Арсеньева роились перед ним, будто поганый пляс Кащеева царства. Уже в предсонье к нему внезапно пришло воспоминание о том, как школьником он играл в ансамбле в музыкально-драматической постановке "Непрошенная гостья", как раз по пьесе Метерлинка. Музыку к пьесе написала местная композиторша, роли исполняли профессиональные чтецы, а еще совсем юный Антон со своей педагогиней и несколькими девчонками подыгрывали им на скрипках и альтах. Дело происходило в многострадальном Мраморном зале – в девяностые это была единственная пристойная площадка для исполнения камерной музыки в городе, со свежим ремонтом и звонкой акустикой. На «Непрошенной гостье» в зале тем вечером погасили весь свет - только чтецы держали в руках зажженные свечки. В какой-то момент Антон почувствовал холод, коснувшийся его лица – точно кто-то положил застывшую ладошку ему на щеку. Когда он рассказал об этом матери по дороге домой, она странно посмотрела на него и ответила, что почувствовала то же самое - но это не мог быть сквозняк, потому что огоньки свечей не дрожали. Она даже специально повторила: "Огоньки свечей не дрожали". Антон тогда не придал особого значения ее словам - пиджак концертного костюма был ему маловат и неприятно резал в подмышках, и он был весь вечер слишком сосредоточен на этом ощущении дискомфорта, которое помнил даже сейчас (и несколько лет после этого носил одежду на размер больше нужного), - а вот историю с постановкой, когда мама в кои-то веки пришла к нему на концерт, он благополучно забыл. Странно, что она всплыла в памяти именно теперь. А может, это было не настоящее, а придуманное воспоминание. Так иногда бывает - когда от сильной усталости перестаешь различать, что действительно было, а что приснилось в ярком, слишком похожем на реальность, сне. Вполне вероятно, что к тому моменту, когда они ставили "Непрошенную гостью", мама уже умерла. Иначе она бы непременно проследила, чтобы пиджак Антону был впору. …На самом деле, запутаться было нетрудно: после ее смерти Антон еще какое-то время принимал посторонние звуки в доме за ее голос и шаги. Несколько раз, попадаясь на эту удочку, он даже шел искать ее - но всякий раз это оказывался звук работающего телевизора, или бубнеж радиоприемника, или просто голоса с улицы, искаженные городским шумом и преломленные оконными рамами. Так ошибаться было, наверное, странно для музыканта, и должно было поставить вопрос о его профпригодности – но в том возрасте Антон еще понятия не имел о существовании этой пресловутой музыкальной профпригодности. Лена, которую он встретил спустя несколько лет, была чем-то похожа на маму: у нее был точно такой же тембр голоса, такие же манеры… К счастью, с Леной у них ничего не вышло – потому что первая любовь редко у кого бывает всерьез и потому что Лена совсем не подходила ему, даже чисто физиологически: они могли с ней заниматься сексом только в одной определенной позе, и даже тогда Лена все время как будто страдала и морщилась. Антон был для нее как тот пиджак, что жмет в подмышках и узок в локтях. Антон забыл её довольно быстро. Дурным воспоминанием она вернулась лишь в тот вечер, когда у них впервые всё случилось с Вовиком: Антон разрывался тогда между желанием близости и страхом сделать больно, - как он всё время делал больно Лене. Этот страх завладел всем существом Антона, когда от его слишком резкого движения Вовик зажмурился и прикусил губу. Он едва подавил желание извиниться и сбежать - из собственной квартиры, в ночь, на мороз. Но Вовик сам сделал встречное движение и поднял ресницы. В его глазах Антон увидел желание, такое сильное, что оно вскипятило ему всю кровь, обожгло изнутри - и выпарило весь страх и неуверенность разом. Никогда прежде Антон не чувствовал себя таким свободным и счастливым, как в этот год. За это время прежний Антон оказался как будто полностью вытеснен каким-то другим, новым человеком. Во всяком случае, впервые за много лет ему хотелось что-то поменять в той среде, которой он принадлежал и с которой долгое время ухитрялся бесконфликтно сосуществовать. В тот день, когда он решился открыто пойти против Арсеньева, он ступил на зыбкий путь - на путь Германа, севшего играть в карты против самой Судьбы. Утром после Метерлинка и полубессонной ночи Антон проснулся оттого, что почувствовал, как тяжело Вовик дышит. Он теперь каждый раз просыпался от малейших изменений в дыхании Вовика – приобрел эту привычку после ночи, когда Вовик был болен и Антон дежурил у его постели. Сегодня это не было так пугающе, но он все равно включил маленькую лампу и проверил лоб Вовика сначала ладонью, а после, для верности, еще и губами. Жара не было, но Антон все же на всякий случай сходил на кухню за водой и легонько потряс Вовика за плечо. - Ты в порядке? – спросил он. Вовик вздрогнул и резко сел. Взгляд у него был потерянный, и Антону это не понравилось. Вовик сделал несколько глотков из предложенной ему кружки и только после этого хрипло сказал: - Нормально. Снились всякие неприятные вещи. У меня всегда так осенью… Скоро… мамины годины… Последние слова он произнес совсем невнятно и, едва опустив голову на подушку, снова уснул. Через пару часов уже нужно было вставать на работу, так что Антон не стал тормошить его и добиваться, что с ним происходит. Он и сам ощущал себя не в своей тарелке. И грядущее прослушивание, которое он сам же и спровоцировал, нисколько не добавляло ему ни настроения, ни уверенности в себе.