Honeythief

      Хан лежит на матрасе, раскинувшись в позе звезды и тупо пялится в идеально белый потолок своей квартиры. Пальцы подрагивают то ли в ритм песни, которую они сегодня играли на репетиции, которая всё никаких не выходит у него из головы, то ли от нервного тика, который обострился у него в последнее время. Он слишком часто сбивается, не попадает в ритм и вообще чувствует себя потерянным. Мысли, словно тараканы на грязной кухне, роятся у него в голове. Принятые решения временами не кажутся такими уж правильными. В какой-то момент он перестаёт понимать, какими способами вообще планировал достичь поставленных целей. Будто для того, чтобы стать популярным, действительно достаточно просто переехать в город побольше и ходить на репетиции почаще. Был ли у него когда-то план "Б" на случай, если реальность разойдётся с ожиданиями? Или подростковый бунт настолько в нём силён, что поступки далеко впереди здравого смысла? Джисон запутан и практически сломлен. Наряду с душевными терзаниями в мире вокруг тоже происходит что-то неладное, не то, ради чего он сбегал из дома, разрывая все связи с семьёй. Чанбин почти не появляется в магазине, оставив все дела на него и менеджера Феликса. А тот, кажется, и рад, что можно выдохнуть от бесконечных двусмысленных шуток, советов по питанию и пропаганде силовых тренировок. Со не появляется на репетициях, а Чан смотрит на всё это сквозь пальцы. "У него важные дела, Джисон" – твердит он, будто есть что-то важнее, чем стать чёртовыми легендами рок-музыки Сеула. Хану не нравится это, так же как и не нравится то, что он замечает на ноутбуке Чана, когда заходит в студийную комнату. – Ты что делаешь?! – интересуется он, едва вздохнув, чтобы скрыть своё возмущение. – Работаю, – Чан отвечает так, будто ничего особенного не происходит, будто в воздухе не витает густой аромат предательства. Джисону еле удаётся держать себя в руках, но старшему будто и не нужен собеседник. – Вот, послушай, – Чан нажимает на кнопку и комнату заполняет лёгкая попсовая музыка. Хан сказал бы, что развитие этого презираемого им жанра остановилось на моменте, когда обезьяна впервые ударила о камень палкой, но Бан явно был горд своей работой. Он прикрыл глаза и легонько покачивал головой из стороны в сторону. К горлу подступила тошнота, смешанная с обидой и разочарованием. Джисон понимал, что ведёт себя как ребёнок, что происходящее – не попытка растоптать его. Каждый имеет право заниматься тем, что ему нравится, даже если для Хана нет вещи более отвратительной, верно? Но несмотря на понимание, изо рта желчью сочатся мерзкие, ранящие слова. – Это что такое? – кривится он. – что за новый Сеульский электропердёж? Чан растерянно хмурит брови, а затем резко ударяет по кнопке, останавливая музыку. – Это моя работа, Джисон, и она мне нравится. Спасибо за конструктивную критику, но впредь я попрошу тебя воздерживаться от подобных высказываний. Мне неприятно. Хан чувствует легкий укол совести, но покалывание настолько безобидное, что уже не в состоянии пробиться через пелену возмущения и гнева. – Если у тебя есть время на это, – он показательно морщит нос в отвращении. – то мог бы потратить его на то, чтобы поработать над нашими треками! – Хан не в состоянии совладать со своими чувствами или даже придать им какую-то понятную хотя бы ему самому форму. Его предали. Дали надежду, вырвали из привычного устоя жизни, чтобы потом оказалось, что всё это время он у них был мальчиком для "какого-то хобби". Чан неожиданно смягчается и потирает переносицу. Это действие злит Джисона ещё больше – он чувствует себя пятилеткой, которого сейчас будет отчитывать мама за то, что он ест песок из песочницы. Мышцы ещё больше напрягаются, создавая защитную броню. Он готов защищаться до самого конца, даже если здравый смысл кричит о том, что он совсем не прав. – Джисон, послушай… И это снисходительный тон заколачивает последний гвоздь в гроб его самообладания. Крикливая, озлобленная личность Хана хватает его за горб и с размаху отправляет в неизведанные дали Вселенной. Зубы скрипят от напряжения, лицо побагровело, а кулаки сжаты с такой силой, что на предплечье выступили вены. – У каждого взрослого человека есть работа. У тебя, у Чанбина, у Минхо. А это, – Чан тычет пальцем в экран монитора. – моя работа. Таким образом я могу обеспечивать своё хобби. Последнее очень режет младшему по ушам, но он всё ещё крепко сжимает губы в попытке себя контролировать. Звук выходящий из стиснутого до боли рта больше напоминает низкое рычание. – У тебя как минимум есть кафе, чтобы обеспечивать свое хобби, – и в этом так много яда, что уши Бана будто разъедает от самого слова. – Даже кафе я обеспечиваю этим. Мир взрослых не так прост, как ты думаешь, и даже если для тебя то, что мы делаем – гораздо больше, чем просто увлечение, оно не обязательно должно быть таковым для меня. Не требуй слишком многого от других, они не обязаны соответствовать твоим идеалистическим фантазиям. Джисон замирает. На смену гневу приходит полное опустошение. Ему в очередной раз напомнили, что он не является чем-то важным. Что смысл его жизни – просто детские фантазии. Сколько ещё раз его ударят об эту стену? Сколько ещё людей захотят сделать это с ним? Чан не виноват. Он не пытается сбить его с пути или преградить его, но осознание того, что на этом пути он всегда будет один – ранит. Все постоянно на шаг впереди его. Они рядом лишь на несколько жалких мгновений, прежде чем перед его глазами снова не окажется лишь чья-то спина. — Я тебя понял, — отрезает он. — Мы можем поговорить об этом позже, но сейчас я всё ещё занят работой. — Я понял тебя, — повторяет Джисон уже резче, прежде чем направиться к выходу. Прежде, чем Чану придёт на ум спросить, что именно он понял. Потому что это невозможно объяснить словами. Что-то на уровне ощущений. Или на самом деле он ни черта не понял. Хан выходит из студии и задевает что-то плечом. “Что-то” не издает и звука, но грохот, который оно издаёт, заполняет весь зал кафе. Джисон опускает взгляд и наконец-то замечает распластавшегося по полу Минхо. — Прости, — он протягивает руку, но парень не спешит подать её в ответ. Его лицо кривится от боли. — Минхо, — зовёт Хан, ещё раз взмахнув рукой, чтобы тот обратил на неё внимание. В этот раз это срабатывает, и старший не без труда поднимается с пола. — Прости ещё раз. Ты закончил? — Минхо кивает, потягивая лямку сумки, что перекинута у него через плечо. Джисон понимает, что это значит, что он прикупил что-то интересное и готов выдвигаться к нему домой. Хан всё ещё не остыл и больше всего на свете хочет сейчас побыть один, но беспокойство, читаемое на лице старшего, не даёт ему возможности озвучить эту мысль. Они покидают кафе, и всю дорогу до дома Джисон пытается унять бушующие в его душе эмоции.       Дома Минхо необычайно спокоен: он следит взглядом за каждым шагом младшего, когда убирает разбросанные по полу вещи и отправляет их в стирку, когда расправляет сползшее с его матраса покрывало, когда кормит котёнка и когда готовит еду на двоих. Джисон собирается злиться на Ли. Собирается закричать, что он не беспомощный, что он не ребёнок и способен сам о себе позаботиться. Но не может выдавить и слова, когда старший садится рядом и неожиданно накрывает своей ладонью его ладонь. Хан тупо пялится на крошечные пальцы, ощущая, как тепло наполняет всё его тело, распространяясь от места соприкосновения, течением унося все негативные эмоции. Это странно. И Джисону хочется плакать от того, как эта теплота заставляет тяжелеть его сердце. И это едкое чувство стыда, что появилось в тот самый момент, когда они встретились взглядами ещё в кафе… Пока Минхо ободряюще поглаживает его ладонь большим пальцем, разум Хана проясняется. Его эгоизм и подростковые нападки отвратительны. Устраивать скандал из-за того, что он единственный, кто не способен двигаться вперёд – ужасно. Его впервые ограничили в чём-то, и он тут же готов отказаться от всего, о чём мечтал. А что же Минхо? Какие у него мечты? Джисону стыдно за то, что позволил себе разыграть сцену перед ним. Вряд ли работать в кафе – предел его мечтаний. Какую жизнь он прошёл? О чём фантазировал, пока был ребёнком? Знает ли он, что такое любовь и сможет ли когда-то узнать? Джисон чувствует себя жалким. Он переводит взгляд на старшего, а тот улыбается самой лёгкой и понимающей улыбкой, которую Хан когда-либо видел в жизни, и сердце пропускает удар. Всего лишь один удар – ничто среди ста тысяч ударов за день, но густая атмосфера, окутавшая их, не даёт не обратить на это внимание. Минхо переплетает их пальцы, пока Джисон просто смотрит на него, словно старший – какой-то сон с неразборчивыми образами. Расстояние неумолимо сокращается, щеки покалывает от чего-то сродни волнению, и… Всё рушится в одну секунду. Под ногами раздается требовательное “Мяу”, и рука пустеет, а в лёгкие возвращается воздух. Время вновь идёт как прежде, всё, что напоминает о том, что было всего лишь мгновение назад – тысяча вопросов в голове Хана и лёгкий жар в области шеи. — Минхо, — кончики ушей старшего горят, и Джисон не может выбрать, какой из голосов он должен заглушить – голос сердца или разума. Пылающие мочки не дают списать всё на богатое воображение. Младший тихо прокашливается. – Почему ты утешаешь меня? Я выгляжу так разбито? Ли на секунду замирает, а затем что-то быстро показывает пальцами. — Что? Минхо осознаёт свою ошибку и прикрывает глаза, раздумывая о чём-то. Затем поднимет руки и тычет указательными пальцами себе на уши. Как ни странно, этого достаточно, чтобы Джисон все понял. — Ты слышал наш разговор с Чаном? Ли энергично кивает в ответ и смущённо отводит взгляд, протягивая руку к котёнку, давая обнюхать свой палец. Всё, что может позволить себе сейчас Хан – это глубоко вздохнуть, приводя свои мысли в порядок. — Спасибо. Мне стало легче. Минхо наклоняет голову так низко, что чёлка закрывает большую часть покрасневшего лица, и младший едва замечает, как уголки его губ приподнимаются в счастливой улыбке. Позже всё постепенно налаживается. Несмотря на то, что Джисон так и не нашёл в себе сил извиниться перед Чаном за слишком резкую критику, весь негатив сошел на нет. Чанбин стал чаще появляться на репетициях, а Бан больше вкладываться в новую музыку. Джисон решил, что пока потратит свои силы на улучшение навыков, а ответ на вопрос о том, что делать с карьерой музыканта дальше, придёт как-нибудь сам собой. Сейчас же он отчаялся найти хозяина для котенка и всё время занят поисками подходящего для него имени. Минхо почему-то отказался помогать ему с этим. Они не обсуждали тот случай в переписке, да и вообще, старший вёл себя так, будто атмосфера между ними никогда и на секунду не была странной. Хану так тоже было проще, хотя иногда он ловил себя на мысли, что хочет хотя бы понять, что это было. В перерывах между работой и их вечерними посиделками младший втихаря учил язык жестов. Почему-то он скрывал это от остальных. Может быть, потому что в его перенасыщенных шпионскими боевиками фантазиях, таким образом он сможет подслушивать разговоры Хёнджина и Минхо в кафе. Ли довольно часто активно жестикулировал Хвану, после чего они оба оглядывались в его сторону. Возможно, это просто разыгравшееся воображение, но никто не мешает проверить эту теорию. Да и в конце концов Хан рассчитывал впечатлить старшего своими внезапными познаниями в языке жестов. Так что через несколько недель ночного обучения на Ютубе Джисон сидел за дальним столиком в кафе и сосредоточенно наблюдал за жестикулирующим барменом и закатывающим на каждое движение глаза официантом. В каждой культуре существует свой определенный жест, означающий пожелание собеседнику прогуляться далеко и надолго, но Минхо шёл по пути наибольшего сопротивления и использовал весь классический лексикон, но в языке жестов. Впрочем, даже при таком раскладе до Хёнджина особо не доходило. Хан же полностью распознавал конкретное слово слишком поздно, чтобы вовремя посмеяться над комичностью диалога. Со стороны это всё выглядело как немое кино, где после каждого движения должна появляться надпись на экране, поясняющая происходящее, но никаких табличек так и не появлялось. Поэтому, когда кто-то опустил Джисону на плечо руку, поворачивая и заставляя посмотреть на себя, парень замер в панике, округлив глаза. В мир слишком резко вернулись все звуки. — Ну привет, Джисон!