В памяти

Тишина ночного кампуса рвалась только их шагами да прерывистым дыханием. Асфальт под ногами, холодный ветер в лицо — всё это казалось очищением. Бакуго догнал быстро, но бежал следом, как тень, не пытаясь обогнать. Впервые за всю жизнь он не рвался вперёд.  Скамейка у стадиона возникла внезапно. Изуку сбавил ход, коснулся ладонью ржавой спинки:  — Передышка?  Бакуго лишь кивнул, уткнувшись лицом в полотенце на плечах. Они сели, разделённые расстоянием в три кулака. Где-то завыла сирена дальнего патруля.  Какое-то время они молча пытаются отдышаться. Изуку смотрит на луну над трибунами. – Спасибо за апельсины. — ...Чего? — вздрогнул. — В больнице, — напоминает. Пауза. Бакуго стиснул колени, голос хриплый: — Не благодари. Просто... они полезные. Витамины. А вообще это не тебе, а для Инко-сан. Сложно приходится, когда сын непутёвый, — без злобы, тихо. — Заткнись, — вылетает на выдохе, со смешком. — Хотя...в чём-то ты и прав. Ей действительно слишком часто приходилось из-за меня волноваться. Мидория поворачивается к нему, но Бакуго упорно смотрит на свои кроссовки: — Почему избегал меня?  Вопрос повис над душой ножом. Бакуго проглотил ком, заговорил быстро и сбивчиво:  — Потому что... если бы ты вспомнил всё... тебе стало бы хуже. Я ведь...  Он замолчал. Слова «я тот, кто издевался над тобой много лет» застряли в горле. Изуку спокойно: — Мы знали друг друга с пелёнок, да?  — ...Да.  — И я тебя боялся?  — ...Да.  Тишина. Только ветер шевелит листья.  — Думаю, я понимаю почему. Видел свои старые тетради. Читал про «Деку», «слабак», «отстой».  Бакуго сжался, будто ударили в живот. Сейчас ему хотелось стать меньше, чем он есть. Превратиться в точку. Исчезнуть. — Но это не ответ на мой вопрос, — Изуку произносит мягче. — Почему избегал?  Бакуго поднял голову. В темноте казалось, что красные глаза горели, в них отражались все попадающие огни. — Потому что ты... изменился. В лучшую для себя сторону. И если я... если наше прошлое украдёт это у тебя...  Изуку перебивает, твёрдо:  — Это не твоя "заслуга". И никто не украдёт. Я сам такой. С памятью или без.  Пауза. Бакуго выдохнул. Что-то в груди ослабло. Напряжение, стягивающее органы в такие узлы, отступило ровно настолько, чтобы можно было ещё раз набрать воздух в лёгкие. Ощущение, словно струна, что была натянута до предела и грозилась вот-вот лопнуть — сейчас провисла. Мидория с упором в колени встаёт и потягивается, прокручиваясь в позвоночнике. — Бежим обратно?  Кацуки медленно поднимается за ним. — Мидория...  Изуку останавливается: — Да?  Бакуго смотрит ему в спину, сжимая кулаки. Говорит вполоборота, будто признание вырывается силой:  — Если... если вспомнишь. Всё. Я... буду рядом. Чтобы объяснить. Или... уйти. Если захочешь.  Это не извинение. Это — реквием по своей жестокости. Изуку оборачивается. Улыбка едва тронула губы. — Ладно. Но пока — догоняй, — рванул вперёд. Бакуго сделал длинный выдох и помчался следом, оставив груз страха на той скамейке.  Он принял риск. Дал первое искреннее обязательство, а готовность «уйти» — жертва ради Изуку, немыслимая раньше. Роли поменялись, а актеры — нет. Его стыд не исчез, но превратился в топливо: исправит, а не сбежит.  Страх сменяется настороженной надеждой. Вдруг Изуку, узнав всё, не...? А, собственно, Бакуго не знает — что "не...". Он не ожидает ни прощения, ни того варианта, что Деку сможет его не возненавидеть и не вычеркнет из жизни сознательно. Кацуки просто хочет перестать быть говном на подошве в его жизни. Они бегут к общежитию. Изуку на полшага впереди. На повороте он замедляется, давая Бакуго подтянуться. Не смотрят друг на друга, но плечи периодически почти соприкасаются. Время пролетело незаметно, тучи теплым одеялом заволокли тёмное небо, скрывая звёзды. «Дождь начался»  — замечает Изуку, ловя капли лицом. «Бля..» — мысленно реагирует Кацуки, но не ускоряется, держит темп. Дождь застал их уже почти у крыльца — редкие тяжёлые капли, прибивающие пыльный асфальт, принесли за собой характерный запах сырости. Изуку забежал по ступеням первым и задержал стеклянную дверь плечом:  — Заходи.  Бакуго проскользнул внутрь, не поднимая глаз. В фойе горел одинокий светильник, бросая длинные тени. Тишина гудела в ушах громче ветра.  — Душ займёт пять минут. Потоп устраивать не планирую, – делится планами Изуку, вытирая лицо полотенцем. Бакуго кивает в направлении лестницы: — Я... подожду здесь.  Он прислонился к стене у лифта, скрестив руки. Плечи напряжены, но дыхание ровное — бег смыл дрожь. Изуку не стал настаивать. Шаги затихли в коридоре второго этажа.  Бакуго закрыл глаза:  «Буду рядом...» — его же слова висели в воздухе колючим обещанием.  «Если вспомнишь...» — а если уже помнит? Лифт позвякивает. Кажется он случайно спиной нажал кнопку. Дверь открывается — пусто. Бакуго не двинулся с места.  Через семь минут Изуку вернулся. Волосы влажные, в руках уже открытая бутылка с водой. Протянул молча. Бакуго взял, пальцы слегка дрогнули при касании.  Изуку указывая на лестницу:  — Ты на третий? Я провожу.  Бакуго отпивает. — Не ребёнок. Сам дойду.  Но когда Изуку направился к ступеням, несмотря на наличие лифта, Бакуго последовал за ним. Шли без слов. На третьем этаже Изуку замедлил шаг:  — Завтра в шесть утра — зал свободен. Будешь? — Зачем? — останавливается. — Ты обещал показать свою беспроигрышную связку атак ближнего боя. Бакуго почти спотыкается. Внутри, с головы до пят прошибает молнией. Слово "обещал" прогремело тяжёлым колоколом. Он действительно обещал, это было сказано в пылу их старой вражды приблизительно месяц назад, в тот злополучный день, перед патрулём. Тогда он бросил: «Выживешь против Тодороки — научу!» — ...Не передумал? Изуку делает едва заметный наклон головы — обозначая свою решимость, мол да, не передумал. — Но тогда взамен, — он смотрит Деку в глаза, вызов без злости, — ты покажешь, как ты его положил. — Справедливо. В шесть. Бакуго останавливаясь у своей двери. Одна мысль зудит сильнее остальных и не даёт покоя. Ему кажется катастрофически важным повторить её, чтобы убедиться, что его услышали. Чтобы Деку понял, что тот не шутил, он серьёзен. — Я... не передумал. Насчёт того, чтобы объяснить. Если... понадобится.  Брюнет лишь слегка улыбается: — Знаю. Доброй ночи, Бакку. «...Чё?» Но Кацуки его не поправляет, лишь коротко кивает, роняя односложное:  — Тоже.  Дверь закрылась. Изуку постоял секунду, глядя на номер "514". Потом развернулся и ушёл в свой коридор.  Этой ночью оба понимают больше, чем говорят вслух. Дождь ненадолго утих. Где-то в комнате 514 упала на пол бутылка с водой — Бакуго её так и не допил. Странное прозвище в прощании ввело в ступор, он даже и понять не успел, не отреагировал, так как уже торопился поскорее ретироваться подальше от навязчивого ощущения собственной уязвимости рядом с Мидорией. На столе выключается ночник, круглая тень от оранжевого абажюра растворяется в окружающей темноте. Бакуго впервые за месяц засыпает в тишине, не услышав собственного мучительного голоса в голове. За окном гаснет последний свет в корпусе "А". На пятом этаже корпуса "B" ещё горит окно. Изуку пишет в блокноте:  «Входная скорость: 40 км/ч. Угол отскока: 37°. Вариант для Бакуго: через опору с доворотом...». Рядом с цифрами — беглый набросок: две фигурки, взлетающие над крышей. Без подписи.  На улице опять зашуршало, дождь настойчиво продолжает стучать по карнизу. В голове неожиданно всплывает осколок неполного изображения. Уже не сосчитать сколько таких было за эту неделю. Маленький Кацуки в песочнице, ревёт, потому что Изуку нечаянно сломал его пластиковый экскаватор. Рука тянется стереть слёзы, но он получает укус в ладонь. Новый Изуку не вздрагивает. Он анализирует. Раскладывает по полочкам. «Причина гнева: чувство беспомощности.  Моя ошибка: не извинился сразу.  Его реакция: инфантильная, но... искренняя». Он ложится в постель. Мысли не о мести, а о завтрашней схеме: какой угол атаки предложить, чтобы Бакуго не взорвался от возражений? Вереница бредовых предсонных картинок вновь складывается в знакомые образы. Запах апельсинов; давление руки Бакуго на грудину в 10 лет; звук его смеха в детсаду; деревянный мостик через речку; маленькие ладони. На этот раз Мидория не пугается. Рассматривает приоткрывшуюся память как новый набор данных. Нынешний характер фильтрует старые эмоции: гнев есть, но он управляемый; обида есть, но без жалости к себе. «Страх был. Сейчас его нет. Значит, выбор за мной. Всё под контролем». Старая вражда умерла где-то на ночной дорожке. Что вырастет на её месте пока не ясно, но семена уже в земле. Перемирие не объявлено. Оно просто началось — с тихого стука в дверь, пробежки и бутылки воды, протянутой без слов. А память? Она возвращается не кошмаром, но... справочником. Чтобы понять друг друга заново, им нужно было вспомнить, как всё ломалось в первый раз. Утренняя тренировка станет их первым общим делом без масок. Без старой ненависти, без новой жалости. Просто — схема, скорость, расчёт. И доверие, выкованное под ночным дождём. Завтра в шесть утра. Они оба придут.

***

Утро. Зал. 5:55. Высокая дверь распахивается с эхом по пустому помещению и впускает Бакуго в спортивном костюме. Изуку приходит ровно в 6:00 и с ходу начинает раскладывать записи и схемы на матах. Рядом — два апельсина.  «Очень символично» отмечает Бакуго, вспоминая вчерашний неуверенный разговор. Он бросает полотенце к углу. Не орёт «Где объяснения?!», вместо этого расслабленно произносит: — Ну, где твой гениальный разбор, герой? Мидория подталкивает к нему апельсин: — Сначала твоя связка. Обещание есть обещание. И начинается работа бок о бок. Они как инженеры на секретном проекте. Бакуго рисует мелом траекторию удара: — Старт здесь. Разгон — 0,5 сек. Удар не в броню, а под неё, в точку соединения наплечника и кирасы — выбиваешь опору..., — на полях невольно выводит знакомый значок: взрыв в круге. Иузку внимательно слушает и добавляет свои расчеты к схеме Бакуго:  — Добавь доворот на 15°. Сэкономишь 0,2 сек., — рядом с цифрами возникает беглый набросок: ледяная стена и фигурка, уходящая в разрыв. Бакуго видит рисунок Изуку и не стирает. Соглашается. Не вслух, разумеется. Но соглашается. В это время Мидория касается пальцем «взрыва» на поле Бакуго. Не комментирует. Кацуки внезапно откладывает мел. — Теперь твоя очередь. Как ты обыграл Половинчатого?  Изуку заметно воодушевляется и с блеском в глазах разворачивает свою схему, которую готовил ночью. На ней — не только стрелки и цифры, но деталь, которой не было в публичном разборе: — Здесь... — кладёт палец на точку у края арены, — я вспомнил, как ты всегда атакуешь левый фланг Тодороки. Знал, что он рефлекторно кинет лёд туда.. и открылся справа.  Бакуго молча смотрит на схему, потом на Изуку. Шестерёнки в голове активно крутятся. Деку использовал их знание друг друга как оружие в свою пользу. Странная ухмылка кривит рот: — Грязный приём.  Мидория и не отрицает. Изучение стиля Бакуго позволило ему сыграть против Тодороки, когда это было нужно. Это не ностальгия, а прагматизм. Деку пожимает плечами: — Работает.  Рассвет режет пыльные окна зала, выхватывая из полумрака мелкую крошку на матах, размазанные цифры «37°» у ног Бакуго, и два апельсина, лежащих ровно, как снаряды на лафете. Мидория разгибает спину и отряхивает пальцы от меловой пыли. — Твоя связка сработает на 89%, если добавить отскок от стены. Бакуго хмыкнул, тыча носком в свой же рисунок взрыва: — Сам знаю. Думал, ты хоть это не заметишь. Сейчас между ними на полу лежали схемы, цифры, углы и траектории. И два детских рисунка, которые они случайно начертят на полях... и не сотрут. Изуку взял апельсин и ногтем вскрыл шкурку. Резкий запах брызнул в воздух. Кислый, живой, как детство во дворе. — Держи, — протянул половинку. Сок стекал по пальцам. Бакуго не двинулся. Глаза — на оранжевой мякоти, будто видел там мину замедленного действия. Вспышка. Они маленькие. Кацуки играет на площадке, Изуку несёт ему половинку мандарина: «Мама сказала — делиться!». Бакуго швыряет дольки в грязь: «Не надо мне твоих подачек!» — ...Не любишь апельсины? — Изуку не отводит руку. — Люблю, — выхватывает рывком свою часть. — Просто... не ожидал. Он откусил резко. Сахар и кислота ударили в нёбо. — Ну как? — Изуку смотрел, как лицо Бакуго забавно корёжит. — Какой-то кисляк, — проглотил и вытер рот тыльной стороной ладони. — Где брал? — В столовой. Твои без косточек были лучше, — тоже закидывает мякоть в рот и, морщась, жуёт. Бакуго разглядывает белые прожилки на кожуре. — В больнице... — начал он и тут же замолчал, будто слова застряли в горле, как та долька. Стоит ли ему делиться своими переживаниями о том моменте или это уже ни к чему? Хоть и касается Деку, но всё же ощущается слишком личным. — Спасибо, — вдруг выдохнул Изуку. Не за те фрукты. За попытку. Бакуго резко поднял голову. В его глазах метнулась неясная эмоция, но что ответить он не знал и решил просто кивнуть. Потом кинул рваную кожуру в урну у двери. Попал и самодовольно хмыкнул. — Ладно, — повернулся к выходу, — Завтра... тоже в шесть? — Если не передумаешь, Бакку. Услышав прозвище, блондин замер. Плечи напряглись. Но через секунду добавил лишь: — Только без твоих кисляков. Когда они наконец вышли из зала, на улице было уже светло, но рассвет ещё золотил стены зданий. По пути обратно они добили второй апельсин, и остановились у фонтана. Бакуго смотрит, как вода смывает с рук липкий сок. «Ну и кислятина» — пронеслось снова. На языке и уголки губ нещадно щипало, но сладкий привкус тоже остался. Он швырнул корку апельсина в урну неподалёку, но теперь промахнулся. Цыкнул с досадой и раздражением. Изуку, что стоял к ней ближе не подстебал. Молча поднял и бросил за него. — Я сам собир...— запинается, и передумывает, — спасибо... — бурчит под нос Бакуго, не глядя.  — Всегда пожалуйста, — спокойно произносит Изуку и ускоряет шаг. «Всегда» — слово из другого времени. Длительного. Но сегодня оно прозвучало как начало новой эпохи. Они встретились не врагами, не чужими. Коллегами? Союзниками? Ещё нет. Но когда один рисует схему, а второй поправляет: «Здесь скорость маловата», — это и есть начало всего, что может быть после войны.