В памяти

      Следующий день, столовая U.A., утро после очередной тренировки Бакуго и Изуку.       Солнечные лучи, густые и тягучие, заливали янтарём шумную столовую. Воздух был насыщен ароматом жареного риса, сладковатым духом мисо-супа и возбуждённым гомоном голосов. Всё здесь дышало жизнью — звон посуды, раскаты смеха то тут, то там, лязг подносов. Но в самом центре этого хаотичного утра зародился новый, совершенно невероятный слух, что гулом перешёптываний повис над несколькими столиками. Взгляды, быстрые и любопытные, скользили по столовой, раз за разом возвращаясь к одному столу у окна.       За ним, друг напротив друга, сидели Мидория Изуку и Бакуго Кацуки. Вокруг них царила своя, отдельная атмосфера.       Бакуго яростно ковырял вилкой пышный омлет, грозно нахмурив брови, его взгляд мог бы прожечь дыру в тарелке. Между ними лежала раскрытая потрёпанная тетрадь с расчётами. Изуку же, полностью погружённый в себя, разбирал замысловатые записи, время от времени помечая поля аккуратным, но читаемым значком взрыва.       Периодически они, не обращая внимания на окружение, обсуждали что-то, тыкая пальцами в схемы и судя по лицам и жестикуляции, были с чем-то не согласны, но из-за стола никто из них всё же вставать торопился. Оба пребывали в каком-то своём мирке, отгороженные от всеобщего гама невидимой стеной. Их вселенная сейчас вращалась вокруг омлета, цифр и иногда тихого, почти интимного спора о траекториях.       Естественно, незамеченным такое зрелище остаться не могло, оно было настолько же невероятным, насколько и реальным.       В нескольких метрах от них уже разразились дебаты, главной темой которых стала безопасность такого союза для Мидории. А началось всё безобидно с замечания Каминари, которое до него никто не осмеливался озвучить:       – Смотрите, снова вместе. Вчера также было, уже похоже на систему. Кончилась их великая война?       И понеслось.       Из-за соседнего столика подключился Тэцутэцу:       – Хах, или только начинается? Может, Бакуго просто хочет подобраться к нему поближе, пока Мидория ничего о нём не помнит? Может больше о его причудах хочет разузнать, чтобы найти уязвимости?       Параллельный класс довольно быстро узнал о ситуации с Мидорией и Бакуго, долго её в секрете никто не смог держать. И даже не особо общаясь с этими двумя, большинству Кацуки не симпатизировал.       Такое высказывание первым делом возмутило Урараку:       – Не говори ерунды! Бакуго-кун хоть и бывает вспыльчивым и резким… но так бы ни за что не поступил! – хмуро протараторила она, защищая его имя, будто восприняла на свой счёт. – Может, он просто пытается... стать лучше в его глазах. Начать с чистого листа? – это было сказано тише и с меньшей уверенностью в голосе, практически в вопросительной интонации, но непонятно кому адресованной.       Очако доверяет Бакуго, она не знает каким он был раньше до их знакомства, но точно знает, что он не причинит серьёзного вреда Изуку намеренно, она в нём не сомневается, как и ни в ком из их класса. Однако сейчас ей было трудно объяснить даже самой себе, что тут вообще происходит и как к этому стоит относиться.       Мина же была в восторге, её шипперское сердце не могло нарадоваться, глядя на них.       – А может, это судьба! Они наконец-то нашли общий язык!       На этом момент к ним подсел угрюмый Киришима. Он выглядел непривычно серьёзным и слегка растерянным.       – Бросьте гадать, – сказал он без предисловий, понизив голос. – Вчера видел их в спортзале утром в раннюю рань. Вместе. Тренировались, схемы чертили... апельсином делились. Похоже, теперь это их новый режим.       Но радости в его голосе было не то, чтобы много. В последнее время его Бакубро стал от него заметно отдаляться, всё чаще игнорировать, меньше проводить времени. Даже сейчас он ест, не как обычно с ним, а отдельно. С Мидорией. И вроде бы Эйджиро правда рад, что между этит двумя снизилось напряжение, что раньше постоянно витало над ними тучами. Но ощущение чего-то невозвратного также пришло неожиданно.       Реакция у сидящих была мгновенной: у некоторых глаза округлились от удивления, другие скептически хмыкнули «Да быть не может чтобы они...!». Но все взгляды невольно снова устремились к тому столу.       А там в этот момент разворачивалась своя драма.       Изуку подчеркивает строчку в тетради и разворачивает её так чтобы Кацуки было видно:       – Смотри, здесь твой КПД падает, из-за замаха.       Бакуго хмурится, дожёвывая очередной кусок омлета, но не спорит:       – Знаю. Мешает инерция. Думаю, как сократить.       Спустя небольшую паузу Изуку вновь продолжает:       – В следующий раз возьмём баскетбольный мяч. Будет эффективнее для тренировки меткости.       – Это ещё нахрена? У кого тут с ней плохо?       – А тогда ты промахнулся с коркой специально? – спокойным тоном, но с тонким намёком на издёвку произносит Изуку всё также, не поднимая глаз от графиков.       Бакуго с силой швыряет вилку на стол, та приземляется и звякает.       – Заткнись! Дурацкая урна просто слишком далеко стояла! Всё у меня заебись с меткостью!       Когда громкое возмущение привлекло ненужное внимание он опомнился и, сбавив обороты, тихо пробурчал:        – Свою, если надо, тренируй, задрот...       «С возвращением, задрот»       – О, так вот как это… – Мидория тихо хмыкает себе под нос.       С того дня, как он проснулся в больнице он сотню, нет, тысячу раз перечитал ту открытку. И каждый раз с разной интонацией. С разными чувствами. Он никак не мог понять, что именно имелось ввиду. И до, и после возвращения некоторых воспоминаний. «СВАЛИ С ДОРОГИ, ЗАДРОТ!» и написанное — совершенно отличались по посылу, это было ясно, исходя хотя бы из того, что Бакуго вообще сделал и принёс эту открытку, какой бы она не была. Даже если это просто свёрнутая в квадрат белая бумажка. Она от Кацуки. А это само по себе уже странно и вызывает вопросы.       Но только что ему наконец стало понятно. Ни разу из тысячи он не попал в интонацию этого самого «задрот». Во-первых, потому что именно голосом Бакуго, грубым и с хрипотцой оно звучит абсолютно аутентично и неповторимо. А во-вторых, потому что в эту сторону он даже не думал. Потому что в том контексте, в открытке, это бы звучало не с издёвкой, не принизить, а… с беспокойством? Как от родителей, ругающих тебя по чём свет не мил за то, что поздно пришёл домой. Больше не со злости, а со страху, от переживаний. И сейчас. Бакуго произнёс это так…беззлостно и непривычно мягко несмотря на то, что он пытается из себя строить. Так контрастно, что интонация не соответствует содержанию сказанного. И Мидории сложно это признавать, но такую черту Бакуго он даже находит почти милой.       От абсурдности того, что Бакуго и слово «милой» сошлись в его голове в одном предложении, улыбка расплылась по лицу сильнее.       – Чё лыбишься? – ещё раздражённо, но уже мягче. Будто ему правда интересно.       – Ничего, – пытается вернуть губы в их привычное положение и молча протягивает ему бумажную салфетку, продолжая водить карандашом по бумаге.       И Бакуго берёт. Сжимает её в кулаке, но, почему-то в уголке его рта, глядя на совершенно дурацкое выражение лица напротив, тоже дрогнула почти незаметная усмешка. И он отворачивается к окну, пока её не заметили.       – Идиот...       Недалеко за столиком продолжались ярые обсуждения. Иида врывается в разговор внезапно:       – Ну вообще это логично. Совместные тренировки повышают эффективность на 30%. Это же отлично. Нам тоже надо не отставать!       Мина не унимается и вскакивает:       – Это не просто тренировки! Это... ритуал! Священный утренний обряд!       Урарака строго:       – Мина! Не приписывай романтический подтекст здоровому профессиональному сотрудничеству!       Иида тут же поддерживает:       – Это неподобающе и нарушает атмосферу учебного заведения!       Киришима, уставший доказывать, что увиденное им вчера – правда, уже просто сидит молча надутый и пихает в себя остатки еды, неотрывно глядя на парочку у окна. Их недоверие стало ему поперёк горла и портит аппетит.       Настроения и так накаляются, а Тэцутэцу решает, что не хватает добавить в это пламя споров ещё и динамит, чтобы точно рвануло. И кричит через стол:       – Эй, Бакуго! Красавчик! А нас на следующий «ритуал» пригласишь? Будем вместе апельсины жевать!       Бакуго, уже обращая внимание на разговоры вокруг, взрывается как граната. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал назад. Его лицо исказила знакомая всем яростная гримаса:       – ЗАТКНИСЬ, ГНИДА! ИЛИ Я РАЗБЕРУ ТЕБЯ НА КОНСЕРВНЫЕ БАНКИ!       Столовую накрывает тишина. Все замерли, затаив дыхание и веря каждому слову. Ни у кого не было сомнений, что Бакуго может это сделать.       Изуку, сбитый с мысли внезапным шумом, морщится и потирает переносицу, не поднимая глаз от тетради:       — Зачем так орать, Бакку? – цедит негромко, но разборчиво, и с заметным раздражением. Не зная Изуку, можно бы было подумать, что в словах скрыта угроза. – Можно потише? Мешаешь считать. Из-за тебя сбился, блин…, – добавляет уже чуть мягче.       Бакуго давится своим яростным криком на половине, бросает на бледнеющего Стального убийственный взгляд, полный немых угроз, но... садится. Лишь выпускает сдавленный взбешённый рык на выдохе.              Компания, наблюдавшая за ними всё это время, после непродолжительной паузы вновь разразилась реакциями, но на этот раз уже от увиденного лично.       Киришима торжествующе поднял бровь, и наконец растянул свою широкую акулью улыбку. А ему не верили.       Мина зажала рот руками, чтобы не вырвался визг восторга. Ей искренне жаль, что Джиро где-то носит и она не стала этому свидетельницей.       Тэцутэцу отшатнулся, явно пожалев о своей дерзости, и поспешил с подносом на выход, пока цел.       А Изуку наконец поставил аккуратную точку в своих расчётах. «Траектория верна», — вывел он чётким почерком. И чуть ниже, на полях, будто невзначай, нарисовал крошечный, почти миниатюрный рисунок: апельсин, аккуратно разрезанный пополам.       Урарака, не выдержав, решается на вопрос, который, наверное, мучит многих здесь присутствующих:       – Извини... Мидория-кун? Почему... «Бакку»? Это новое прозвище? А старо…ой, точно…       Изуку оторвался от тетради и наконец обратил сегодня своё внимание на кого-то, кто не Бакуго. Его взгляд был спокоен, и он сделал вид что не заметил последнюю оговорку.       Мидория щёлкает пальцами, имитируя мини-взрыв:       – От фамилии Бак-у-го. Взрыв. "Бакку" — как звук разрыва. Ему подходит, – пожимает плечами, а сам искоса смотрит на эмоцию самого обладателя нового прозвища, в надежде что тот поймёт.       Все удивлённо раскрыли рты. А ведь и правда, звучит сильно и дерзко, хорошо отражает характер Бакуго. Послышались звуки одобрения.       Бакуго лишь фыркнул, но не стал возражать. В глубине души он даже соглашался: «Бакку» звучало круто, по-боевому, не то, что дурацкое детское «Каччан», хотя и по нему он уже скучал.       Кто-то из одноклассников всё ещё не верил и ждал подвоха. Но факт оставался фактом: Бакуго и Деку сидели вместе. Добровольно. И обсуждали не взаимные обиды и претензии, а общее дело.       Тем временем, за оживлёнными разговорами молча наблюдала пара разноцветных глаз. Тодороки, сидевший чуть поодаль, не участвовал в обсуждении. Смотрел с прищуром, рот плотно сжат. Он не видел коварного замысла — он видел потенциальную угрозу. Хрупкого, ничего не подозревающего Мидорию, сидящего рядом с непредсказуемой гранатой с выдернутой чекой, которая когда-то уже ранила его. Его пальцы неосознанно сжались вокруг стакана с водой. Он переживал за друга, и это беспокойство было написано на его обычно эмоционально нейтральном лице.       А ещё он был зол, ведь думал, что его слова стали для Бакуго шлагбаумом, в сторону Изуку.       Доедали они уже в тишине. Бакуго грубо сунул тетрадь Изуку в руки, встал, не прощаясь, и направился к выходу – у них ещё совместные занятия весь день сегодня, которые никто не отменял, и на которых они упорно будут делать вид, что ничего личного между ними нет.       Но на полпути блондин обернулся и бросил через плечо:       – Завтра также, не опаздывай. И мяч возьми.       Изуку кивнул, собирая свои вещи. Никакой излишней теплоты, никакой объявленной дружбы. Только договорённость. Но для всего класса, наблюдающего за ними, это было куда значимее любого громкого примирения.

***

      Общая комната отдыха в общежитии, вечер.       Тёплый свет настольных ламп, тихий гул холодильника, за окном — тёмное небо с редкими огнями кампуса. В воздухе пахнет чаем и старой бумагой. Из другой комнаты доносится приглушённый смех.       В углу, за столом, заваленным бумагами, сидели Изуку и Бакуго. Между ними горела настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света на разложенные схемы и конспекты. Изуку что-то усердно правил в своей тетради, а Бакуго, нахмурившись, листал свой экземпляр, время от времени яростно подчёркивая что-то карандашом.       Внезапно Бакуго устало швыряет карандаш на стол. Всё это ему уже изрядно поднадоело. Карандаш отскакивает от стола и замирает рядом с кружкой Изуку.       — Эй. Деку.       Изуку не отрывается от записей, лишь слегка поднимает бровь, давая понять, что слушает.       — Почему мой разбор сократился вдвое? — Бакуго ткнул пальцем в страницу тетради, где раньше был разбор на каждого героя и причуду. — Здесь было три страницы только про мои слабые места. Где они?       Изуку наконец поднимает глаза. С аналитической ясностью он объясняет:       — Я провёл ревизию данных, — ответил он ровно. — Субъект предсказуем. Твои слабые места остались теми же: импульсивность, туннельное зрение в гневе, пренебрежение защитой ради атаки. Было очень много лишней информации, избыточные описания только мешают анализу. Я оставил только ключевые векторы.       Бакуго фыркнул, откинувшись на спинку стула, тот жалобно затрещал.       — Я вообще-то меняю тактику, — заявил он, но без обычного крика. Скорее с вызовом. — Ты слепой, что ли? Вчера же видел, я добавил новый приём в «Тандемный прорыв». Использую отдачу от взрыва не для стабилизации, а для смещения вперёд, пока ты отвлекаешь цель.       Изуку смотрит на схему, затем на Бакуго и почти смеётся:       — «Тандемный»? Это от того раза на тренировке, когда ты кричал, что «тандем с тобой — как водить слепого»?       Бакуго, хмурясь, но без злости:       — Заткнись. Оно работает — и всё. Название временное.       Универсальную стратегию командного боя, со связкой и чередой парных атак, составленную с учётом преимущества причуд и особенностей боя каждого из них, они тренируют и отрабатывают вот уже неделю. И каждый вкладывается в неё с полной отдачей. Без халтуры, но и не без соперничества и споров, конечно, правда они только способствует её оптимизации.       Они вдвоём отрабатывали прорыв через оборону разных противников как ближнего, так и дальнего боя, на примере Тодороки и Киришимы.       Бакуго, раздражённый неудачами тогда, выкрикнул что-то вроде: «Чёрт! Тандем с тобой — это как тащить на спине мешок с кирпичами!». Но потом они нашли схему, где «мешок с кирпичами» (Изуку) стал ключевым элементом для инерции, а взрыв Бакуго — катапультой. Название родилось как язвительная шутка, но прижилось из-за точности.       Изуку перелистнул страницу в своей тетради, где как раз уже был зарисован тот самый «прорыв».       — Это твоё единичное отклонение от паттерна. Пока что просто статистическая погрешность.       Он посмотрел на Бакуго прямо и, слегка нагнувшись вперёд, без капли смятения приблизился к его лицу. Отросшие тёмные пряди упали на брови, затеняя и без того глубокий оттенок изумрудных глаз. Губы растянулись в хитрой, почти надменной улыбке. А у Кацуки от неожиданности мгновенно спёрло дыхание, он обомлел. Казалось, что в и без того тусклой комнате стало ещё темнее. Зона его видимости и фокус сузились до одного лица (тоннельное, мать его, зрение), заставив обратить его внимание на вещи, на которые он совершенно не собирался этого делать. На яркие веснушки, рассыпанные хаотичными точками, и впервые обнаруженные так близко и так много, и особенно заметные под лампой. На этот совершенно незнакомый хищный блеск в глазах, которые не давали и шанса выбраться из их омута. Его засасывало туда трясиной. Кацуки казалось, что прямо сейчас, где-то там, глубже, куда соваться ему совершенно не хочется, где-то там, где было бы уже безвозвратно, — беснуются черти. В голову закрадывается страшная мысль, что он, возможно, хотел бы с ними познакомиться. Она ударом под дых выбивает из него короткий вздох. Бакуго начинает потряхивать.       А Изуку делает вид, что не замечает этого, и с вызовом, самодовольно, почти шёпотом произносит:        — Докажи, что это система, а не случайность. Тогда и расширю раздел.              Это было сказано так близко, так… между ними. Только для Бакуго. Чтобы никто вокруг (хотя никого и не было) не смог бы услышать.       Бакуго понадобилось время, чтобы понять к чему вообще были сказаны эти слова. Он подвис на добрые полминуты, чтобы вспомнить о чём вообще шёл разговор. Наконец в залитых кровью глазах вспыхнули знакомые искры гнева, он был красный от шеи и до кончиков ушей, но сам не уверен, что был сейчас настолько зол.       Но не взрывается. Вместо этого он резко откидывается назад, увеличивая между ними дистанцию, в которой до этого ему явно не хватало воздуха, и выхватывает тетрадь из-под руки Изуку.       — Смотри, идиот! — он пролистал до чистой страницы, схватил карандаш и начал яростно чертить. — Вот новый приём. «Взрывная волна». Использую отдачу для смещения, а не для стабилизации. Видишь? Это меняет всю динамику!       Он протянул тетрадь обратно, его грубые пальцы испачкали край страницы графитом. В его позе читалась дерзкая уверенность — «Ну, что скажешь?».       Изуку внимательно смотрел на схему. Молча. Потом медленно поднял глаза на Бакуго. От проницательных зелёных глаз не укрылись потеющие ладони и подёргивание пальцев блондина. А ещё пунцовые щёки. Заметив их, Мидория про себя хмыкнул.       — Уничтожь эту тетрадь, если хочешь, — сказал он совершенно незаинтересованно. — У меня всё уже залито в облако. И твой «Тандемный прорыв» — рабочее название, кстати. Эффективность возрастёт на 7%, но риск повреждения связок на 12. Получается неоптимально.       Он взял со стола пустую папку для бумаг и бросил её перед Бакуго.       — Вот. Можешь её порвать или подорвать. Полегчает.       Затем Изуку собрал свои вещи, встал и направился к выходу. На пороге он остановился, не оборачиваясь.       — Принеси завтра нормальные расчёты по нагрузке на суставы. Или я сам их выведу. — Пауза. — Бакку.       И вышел, оставив Бакуго одного с разложенными бумагами, яростной схемой и пустой папкой на столе. Он несколько секунд сидел неподвижно, глядя вслед. Потом его взгляд упал на папку. Уголок его рта дёрнулся. Он не стал её рвать. Вместо этого он взял карандаш и на чистом листе начал выводить цифры — расчёт нагрузки на суставы.       Из соседней комнаты донёсся очередной раскат смеха. Бакуго нахмурился и крикнул в стену:       — ТИХО ТАМ! МЕШАЕТЕ РАБОТАТЬ!       Но в его голосе не было настоящей злости. Лишь лёгкое раздражение и... что-то похожее на сосредоточенное удовлетворение, от монотонного расписывания этих задротских формул, что быстро заставило Кацуки отвлечься и успокоиться. Некий терапевтический эффект в этом определённо был.

***

       Крыша академии. Обеденный перерыв.       Над головой — редкие облака, проплывающие по холодному, уже осеннему небу. Ветер свистит в ушах, забираясь людям под куртки и трепля волосы. Снизу доносится приглушённый гул города, но здесь, наверху, царит отстранённая тишина, нарушаемая лишь криками изредка пролетающих ворон.       Изуку потянулся к своей привычной точке у парапета — месту, откуда открывался идеальный вид на тренировочные площадки и где солнце приятно грело спину в полдень. Но сегодня его угол был занят.       Бакуго стоял, прислонившись спиной к холодному бетону, точно на том самом месте. В руке у него совершенно нелепо и несуразно смотрелась вытянутая розовая электронная сигарета, чей сладковатый пар тут же срывало ветром. Он не смотрел на Изуку, уставившись куда-то вдаль, но каждый мускул в его позе был напряжён — он ждал. Не обнаружив Деку в столовой, он точно знал куда стоит идти.       — Место занято, — бросил он сквозь зубы, сделав затяжку. Выдохнул облачко пара в сторону вошедшего Изуку. Вызов.       Изуку остановился. Его взгляд скользнул с Бакуго на узкий бетонный выступ парапета, возвышавшийся примерно на тридцать сантиметров. Без тени сомнения он легко вскочил на него, балансируя с непринуждённостью, которой не было в нём раньше.       — Не проблема, — сказал он спокойно, усаживаясь поудобнее и свесив ноги. — Отсюда вид лучше. Теперь он был выше. Физически. Доминировал. Ветер сильнее трепал его непослушные кудри.       Бакуго резко повернул голову, сжав кулак с электронкой. Его глаза, сузившиеся от ярости и чего-то ещё, метнулись к обрыву за спиной Изуку.       — Неудачно слезешь — шею свернёшь, идиот! — выпалил он, и в его голосе прорвался странный, хриплый оттенок, больше похожий на тревогу, чем на угрозу.       Изуку невозмутимо развернул свой скромный бутерброд с тунцом.       — Не переживай, — отозвался он, откусывая, — Даже с учётом порывов ветра, твоя личная зона внизу абсолютно безопасна, никаких брызг мозга не долетит.       Он принялся есть, методично и спокойно, глядя поверх головы Бакуго на раскинувшийся город. Молча. Как будто взволнованный блондин внизу был просто частью пейзажа.       Бакуго не находил себе места. Он спрятал сигарету в карман, сунул её с таким яростным усилием, будто хотел расплющить саму гравитацию. Он сделал шаг в сторону, потом назад, и нервно провёл рукой по золотистому затылку. Его глаза раз за разом непроизвольно поднимались вверх, к фигуре на выступе, будто проверяя, на месте ли она, не качнуло ли ветром. От тревожного зуда под рёбрами хотелось заорать. Взорвать что-нибудь. Но что? Воздух? Небо? Его собственное беспокойство?       Вместо этого он сдавленно выдохнул и, сунув руки в карманы, принялся молча похаживать туда-сюда, под отбрасывающим на него спокойную тень Мидорией. Каждый раз, проходя под ним, он чувствовал, как затылок горит от осознания, что Изуку может сейчас спокойно наблюдать за ним сверху. И, чёрт возьми, ему от этого было жутко некомфортно, и одновременно волнительно, даже с неким предвкушением, если Деку тайно обратит на него своё внимание.       На крышу кто-то вышел — послышались шаги. Бакуго мгновенно замер. Он бросил в сторону входа убийственный взгляд, готовый разнести любого, кто посмеет нарушить их хрупкое, натянутое уединение.       Но шаги затихли, дверь захлопнулась. Гул города снова стал их единственным звуком.       Изуку доел бутерброд, свернул бумажку в аккуратный шарик и сунул в карман. Он спрыгнул с выступа, приземлившись легко и бесшумно, совсем рядом с Бакуго.       — Перерыв окончен, — констатировал он, как ни в чём не бывало. — У нас занятие по праву героев через десять минут. Не опоздай, Бакку.       Он уже сделал шаг к выходу, когда его остановил тихий, нерешительный голос. Совсем не похожий на привычный рык.       — Деку... — Бакуго не смотрел на него, уставившись в бетон под ногами. Он сглотнул, будто слова застревали в горле колючим комом. — Ты...ты вспомнил? Что «Бакку» — это... — Он не договорил и застыл, не зная какой реакции ожидать.       Изуку обернулся. На его губах играла почти невесомая ухмылка.       — В восемь лет, — ответил он просто, как о чём-то само собой разумеющемся, — после того как ты случайно поджёг шерсть соседскому коту, ты сразу макнул его в лужу чтобы потушить, — от всплывшей картины Изуку начинает пробирать смех. — Ты тогда потом орал, что «Бакку» звучит круче и страшнее. Требовал, чтобы все тебя так звали.              Он сделал небольшую паузу, глядя, как Бакуго медленно поднимает на него широкие, полные смятения и тревоги глаза, но вместе с тем, лицо блондина покрылось стыдливыми розовыми пятнами.       — И знаешь, — продолжил Изуку, и его голос внезапно стал тише, мягче, без намёка на издёвку. — До сих пор круто.       Он повернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Его шаги затихли в лестничном пролёте.       Бакуго так и остался стоять посреди пустой крыши, с его несбывшимися угрозами, несъеденным обедом и спутанным комом неясных и невысказанных чувств, костью вставшим в горле. Ветер выл вокруг, но он его не слышал. В ушах гудело от собственного сердца, а в висках стучало два слова: «Восемь. Лет.»       «Он помнит... это. Помнит тот дурацкий случай с котом... Значит, помнит и остальное? Сколько ещё? Почему молчал?.. Он что... боится меня? Ждёт, когда я опять облажаюсь? Или... проверяет? А если нет…? Блять»       Вновь потянувшаяся за сигаретой рука задрожала и бессильно опустилась вдоль тела. Кацуки так и не закурил.       Он опоздал на занятие. Впервые в жизни.

***

      Следующее утро после разговора на крыше. Тренировочный зал U.A.       Изуку и Бакуго отрабатывают новый сложный элемент их связки «Тандемный прорыв» на скоростной полосе препятствий. Изуку, отрабатывая роль «катапульты», должен точно рассчитать усилие и угол, чтобы направить Бакуго через барьер, не дав тому врезаться в стену. Напряжение высокое, ошибка чревата серьёзной травмой.       Ранее, после неудачной попытки, где Изуку недокрутил, и Бакуго чуть не врезался, следовал яростный вопль: «КРИВОЙ! СЧИТАТЬ НЕ УМЕЕШЬ, ЗАДРОТ? ЕЩЁ РАЗ!»       Сегодня же… Очередная попытка. Изуку с усилием выталкивает Бакуго вперёд. Расчёт был почти идеальным, но в последний миг Бакуго, отвлёкшись на собственную навязчивую мысль «Не облажайся, не облажайся, он же видит...», скорректировал траекторию инстинктивным взрывом — и промахнулся на сантиметр, зацепив плечом кромку барьера. Он грубо приземлился, кувыркнувшись по матам, содрав кожу на локте.       Мидория уже сделал шаг вперёд, готовый к привычному взрыву ярости, и к долгой скрупулёзной отработке ошибки. Его мозг уже просчитывал поправки.       Но взрыва не последовало.       Вместо этого Бакуго резко поднялся. Не отряхнулся, не проверил ушиб. Его глаза были дикими, широко раскрытыми — но не от гнева. От страха. Он ринулся не к барьеру, а к Изуку, схватив его за плечи.       — Ты... ты в порядке? — его голос был хриплым шёпотом, пальцы впились в ткань спортивной куртки Изуку слишком сильно, почти болезненно. — Я... это я... Я не туда... Я не хотел... Ты не поранился? Из-за меня?       Изуку замер. Его доселе серьёзное выражение лица сменилось на полное, неподдельное недоумение. Он видел ссадину на локте Бакуго, его взгляд метнулся к ней, но Бакуго, казалось, даже не чувствовал боли.       — Бакку? — тихо произнёс Изуку, осторожно пытаясь высвободиться от железной хватки. — Это ты упал. С тобой всё в порядке?       — ДА! — выдохнул Бакуго, и это прозвучало как петарда в тишине зала. Он отшатнулся, будто обжёгшись, и судорожно убрал руки. Его лицо исказила гримаса внутренней борьбы. — ВСЁ... Всё отлично! — он почти выкрикнул это, заставляя пару первокурсников на соседней дорожке вздрогнуть. — То есть... — он сглотнул, опустив голову, и прошипел уже почти себе под нос, — ...просто... будь осторожнее. Смотри... куда толкаешь.       Он резко развернулся и почти побежал к выходу, оставив Изуку одного посреди зала с наполовину разобранным препятствием и витающим в воздухе ощущением полного абсурда.       Мидория смотрел ему вслед, медленно опуская руки. В рабочей обстановке его голова обычно была заполнена чёткими формулами. Но сейчас там царил лёгкий хаос. «Он... извинился? И спросил, не ранен ли я... после того как сам врезался?»       Мысль ударила с ясностью озарения: план работал. Что неожиданно, слишком хорошо. Бакуго не просто менялся — он был напуган. Напуган намёками на память, возможностью снова всё испортить. Этот страх заставлял его ломать себя изнутри.       Но вместо торжества Изуку ощутил неожиданную тяжесть — груз ответственности творца, наблюдающего, как его творение начинает жить собственной жизнью.       Всё началось тогда, в раздевалке, с тех слёз. За яростью и агрессией он разглядел то, чего раньше и представить не мог в Бакуго — настоящее раскаяние. И понял: ему не нужно, чтобы Бакуго боялся прошлого. Нужно, сделать так, чтобы он перерос его. Чтобы тот, кто способен плакать от стыда за себя, остался — но больше не имел для этого причин. Мидория мог бы забить на него, не вспоминать, не поддерживать контакт, не возвращаться к тому что было раньше. И он так и сделает. Точнее, не совсем так. К прошлому он возвращаться действительно не будет, то, что было между ними с Каччаном уже не вернётся. Но пересобрать Бакуго вполне возможно.       Его стратегия была продумана и реализовывалась с безжалостной точностью. Каждое «Бакку», каждый намёк на общее прошлое, каждый вызов — «Докажи, что это система, а не случайность» — били в одну цель: выбить Бакуго из оцепенения страха, заставить его двигаться вперёд, доказывая Изуку, и себе в первую очередь, что он может быть другим.       «Кацуки думает, что борется со мной, хотя воюет с призраком себя прежнего. А я всего лишь держу зеркало»       Изуку вздохнул, поднимая брошенную перчатку.       «Получается. Даже лучше, чем я рассчитывал. Но почему-то не становится легче»       Он посмотрел на дверь, в которой исчез Бакуго. Игра была в разгаре. И теперь, видя цену своей атаки, Изуку впервые задумался — хватит ли у него сил выдержать всю партию до конца.

***

      Аудитория. Пара. Воздух спёртый и пыльный, пахнет старой древесиной и скукой. Монотонный голос преподавателя гудит, как испорченный двигатель, выводя на доске сложные схемы энергоснабжения объектов. Большинство студентов борются со сном.       Бакуго, развалившись на стуле, яростно чертил на полях тетради абстрактные взрывы, с каждым движением ручки всё больше углубляясь в собственные тревожные мысли. Рисунки получались нервными, рваными.       По его руке скользнул свёрнутый в трубочку клочок бумаги. Он вздрогнул, чуть не порвав лист. Развернул. Почерк Изуку был узнаваемым — чётким и аккуратным.

Ошибка на слайде. Столб 3, проводник B. Нагрузка пойдёт в обход, система безопасности не сработает.

      Бакуго фыркнул, но уголок его рта дёрнулся. Он тут же нацарапал ответ, с силой вдавливая стержень в бумагу:

Ага. Идиот. Ты засыпаешь?

      Он отправил записку обратно, не глядя на Изуку. Через секунду получил ответ.

Нет. Но его галстук криво завязан. Мешает концентрации.

      На этот раз Бакуго не сдержал тихого, хриплого смешка. Он быстро написал:

А у тебя шнурок развязался. Упадёшь, кривоногий.

      Он замер, ожидая ответа, уже забыв о взрывах на полях. Лёгкость этого глупого обмена была неестественной, но... отвлекающей.       Тодороки, сидевший через ряд, наблюдал за этим молчаливым диалогом с холодным любопытсвом. Он наклонился к Ииде, который сидел с идеально прямой спиной, конспектируя каждое слово лектора.       — Они... передают записки? — тихо спросил Тодороки, его голос был ровным, но в глазах читалось лёгкое недоумение.       Иида вздрогнул, как будто его поймали на нарушении. Он бросил взгляд на дуэт нарушителей, его пальцы сжали ручку так, что она затрещала.       — Это... не по регламенту! — прошептал он, но в его тоне была не только привычная строгость, но и растерянность. — Обмен записками во время лекции категорически запрещён! Но... — он замолчал, наблюдая, как Бакуго, не отрываясь, пишет очередной ответ, —...содержание, судя по всему, конструктивное? Они обсуждают материал...       Тодороки медленно кивнул, его разноцветные глаза скользнули с Изуку на Бакуго и обратно.       В этот момент Изуку, получив новую записку, тихо хмыкнул и принялся завязывать шнурок. Бакуго, не поворачивая головы, боковым зрением следил за этим процессом, и его плечи на мгновение расслабились.              Лектор что-то бубнил о юридических последствиях, но в их углу аудитории шла своя, тихая война на бумажных снарядах — странная, нервная, но невероятно живая. И для Бакуго, чьи мысли всего десять минут назад были тёмным вихрем самобичевания, эти глупые записки стали неожиданным якорем, ненадолго вернувшим его в настоящее.       День катится к вечеру, и аудитория незаметно пустеет.       Длинные тени от парт, пыльные лучи заходящего солнца в высоких окнах и тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города и скрипом двери, которую открыли. Воздух неподвижен и прохладен.       Изуку задержался последним, потому что готовил план на завтра. Он уже собирал учебники в рюкзак, когда ощутил на себе тяжёлый, немигающий взгляд. Он поднял голову. В дверях, отбрасывая длинную тень на потрёпанный линолеум позади себя, стоял Тодороки. Его лицо было привычно безэмоционально, но в разноцветных глазах читалась нехарактерная напряжённость.       – Мидория, – голос ровный, без приветствия. – У тебя есть минута?       – Конечно, Тодороки-кун, – Изуку отложил рюкзак, слегка насторожившись. Такое начало обычно не сулило ничего хорошего.       Тодороки вошёл, не спеша закрыл за собой дверь. Звук щелчка прозвучал неестественно громко во всей этой умиротворённости.       – Я наблюдаю за тобой и Бакуго, – начал он прямо, без предисловий. Его пристальный взгляд ощущался почти физически. – Вы стали проводить много времени вместе.       – Мы тренируемся, – ответил Изуку, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Это повышает эффективность.       – Эффективность, – Тодороки повторил слово, словно пробуя его на вкус. Он сделал паузу, выдерживая напряжённое молчание. – Я знаю, что ты не помнишь его. Того, кем он был. Поэтому считаю нужным тебя предупредить. Он сделал шаг вперёд. Холодный воздух вокруг него стал ещё заметно холоднее.       – Бакуго Кацуки – опасный и агрессивный человек. В прошлом он… – язык запнулся, не зная, как лучше выразиться. – Он систематически применял к тебе физическое и психологическое насилие. Его действия были жестоки и неоправданны, – каждое слово Шото было чётким, ледяным и саднящим, как удар скальпелем. – Ты имеешь полное право его ненавидеть. Тот факт, что он теперь пытается... сблизиться, пока ты уязвим, вызывает у меня серьёзные опасения к его мотивам.       Напряжение нарастало с неистовой скоростью. Но Изуку слушал, не перебивая. Его лицо с самого начала этого монолога оставалось каменным и старалось не выдать ни одной лишней эмоции, но пальцы незаметно сжали край парты.       – Ты не знаешь его, Мидория. Не помнишь. Ты видишь только то, что он показывает тебе сейчас. Я настоятельно рекомендую тебе быть с ним крайне осторожным. Не знаю, чего он добивается, но он может причинить тебе боль снова, – в голосе Тодороки прозвучали редкие, но искренние ноты беспокойства. – Я не хочу, чтобы тебе снова причинили вред.       Изуку медленно выдохнул. Он отвёл взгляд на секунду, собираясь с мыслями, а затем посмотрел прямо в разноцветные глаза напротив. В нём не было ни страха, ни растерянности. Только твёрдая, немая уверенность.       – Я ценю твою заботу, Тодороки-кун. Искренне. – Его голос был мягким, но в нём не дрогнуло ни одной ноты. – Но ты не должен беспокоиться. Я не дам себя в обиду, – в конце постарался выдавить из себя естественную ненаигранную улыбку, но кажется получилось плохо.       Тодороки нахмурился, его брови слегка сдвинулись:       – Ты не понимаешь степени его...       – Я понимаю, – сухо и настойчиво перебил Изуку. Взгляд зелёных глаз недобро помрачнел. – Больше, чем ты думаешь.       Он отодвинулся от парты, и его поза стала более открытой, но от этого в ней не прибавилось уязвимости, читалась только упрямая непоколебимость.       – Это моё дело. Моё и Бакуго. – В его голосе впервые так явно прозвучала сталь, ни с чем не сравнимая и непробиваемая. Несвойственная. – И я прошу тебя, не лезь в него.              Тодороки замер. Он смотрел на Изуку так, словно видит его впервые. Его острый аналитичный ум явно искал и не находил логичного объяснения такому поведению. Лёгкая тень недоумения и обиды скользнула по его лицу и осела под глазами – он предлагал помощь, а его отталкивали.       Он молча кивнул. Коротко и резко. Его лицо снова вернуло абсолютно бесстрастный вид.       – Как скажешь. – Развернулся и вышел из аудитории, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.       Изуку ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя в пространство перед собой. Потом его плечи расслабленно опустились, он провёл рукой по лицу, убирая волосы назад, и выдохнул. Этот разговор вызвал смешанные чувства, они метались внутри, сменяя одна другую. Нежность от проявленной заботы, горечь от ложных обвинений Бакуго, усталость и та самая уверенность в своих словах, которую не смог поколебать его друг.       Мидория взял жёлтый рюкзак и вышел в пустой коридор, оставив за собой аудиторию, наполненную тяжёлым и густым, как смола, воздухом, пропитанным недосказанностью и холодным эхом предостережения, которое он сознательно выбрал игнорировать. Он знает, что делает.

***

      Тренировочный зал U.A., утро. Полоса препятствий.       Групповая тренировка в самом разгаре. В зале царит хаос: Тодороки замораживает целую секцию, пока Киришима проламывает её кулаками; Ашидо создаёт скользкие ловушки, которые Джиро пытается обойти по звуку. В центре — Бакуго и Изуку отрабатывают скоростное маневрирование.       Изуку, проанализировав последний забег, заметил ошибку. Бакуго, стремясь к максимальной скорости, чуть заваливался на правый бок перед сложным разворотом, теряя драгоценные миллисекунды на стабилизацию.       Он подошёл, пока Бакуго отпивал воду из бутылки, вытирая лоб тыльной стороной руки.       — Бакку, — его голос был ровным, рабочим, без намёка на панибратство.       — Смести центр тяжести на левую ногу перед виражом у гидранта. Всего на сантиметр. Уберёшь завал.       Бакуго замер на секунду, бутылка застыла на полпути ко рту. Его плечи напряглись — старый рефлекс на любое указание. Он обернулся, готовый огрызнуться, но встретил уже привычный невозмутимый взгляд. Не вызов, не насмешку — констатацию факта.       Кацуки фыркнул, отшвырнул бутылку в сторону матов.       — Сам знаю! — выкрикнул. И, что важнее, — прислушался. Он сделал шаг, перенося вес, и повторил движение. Более чёткое, более устойчивое.       Урарака, в паре с Цую неподалёку, прикрыла рот рукой, глаза стали круглее, чем были.       — Он... послушался? — прошептала она Цую. — Без крика? Без «не учи меня»?       Бакуго услышал. Его шея и уши моментально залились густым румянцем. Он резко отвернулся, сделав вид, что поправляет напульсник, и с новым, яростным упрямством бросился на полосу, чтобы доказать — себе и всем, — что он и сам всё прекрасно знает. Но поправку он учёл.       В тот же вечер их дуэт назначен на регулярный патруль по городу. Воздух свежий, пахнет асфальтом после недавнего дождя и далёким дымом. Фонари отражаются в лужах. Тишину вечера внезапно разрывает крик и звук разбитого стекла из ювелирного магазина впереди. Звучит тревожная сирена.       Они двинулись как один, без лишних слов. Мозг Изуку уже прочертил маршрут по пожарным лестницам. Он сделал шаг вперёд, но Бакуго был уже там.       — Держись справа! Перекрой ему выход из переулка! — бросил Бакуго, его голос был резким, но чистым, без привычной ядовитой злости. Это был приказ товарищу, а не оскорбление слабака.       Изуку был уже в движении, мелькнув зелёными молниями.       — Уже там, Бакку. — Его голос долетел из темноты переулка, уверенный и спокойный. — Готов к «Тандемному прорыву»?       В голосе Изуку не было сомнений. Была уверенность в их общей силе. В его силе. Из переулка на освещённую улицу вылетел растерянный грабитель с сумкой. Он увидел перед собой Бакуго. Тот стоял, слегка расставив ноги, на его лице расцветала дикая ухмылка. Не злая — предвкушающая.       — Родился готов! — прорычал он, и это прозвучало как клятва.       Они сработали на опережение. Изуку, как и обещал, справа создал легковесную преграду из мусорного бака, не травмируя, но задерживая. Грабитель отшатнулся прямо на Бакуго. Тот не стал применять взрыв — лишь резким, точным движением руки выбил оружие и пригвоздил преступника к земле, наступив ему на спину. Всё заняло меньше двадцати секунд. Тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием задержанного, снова вернулась на улицу.       В их наушниках раздался ровный, безразличный голос Айзавы:       — «Эффективно. Зафиксируйте отчёт.» — И связь прервалась.       Бакуго тяжело дышал, но не от усталости — от адреналина. Он посмотрел на Изуку, выходящего из переулка. Их взгляды встретились на секунду. Ни слова благодарности, ни одобрения. Простой кивок. Короткий, деловой. Изуку ответил тем же.       Они стояли так ещё несколько секунд, пока не зазвучали сирены полиции. Воздух между ними трещал от невысказанного понимания: они были единым слаженным механизмом. И самое страшное было в том, что им обоим это начало нравиться.

***

      Общая гостиная в общежитии, вечер. Царила атмосфера выходного и ленивого уюта. Кто-то смотрит телевизор вполуха, кто-то листает мангу, развалившись на диване. Изуку, склонившись над своим ноутбуком на низком столике, что-то ищет в рюкзаке, всё более беспокойно.       — Чёрт... — тихо выругался он, всё глубже зарываясь в недра сумки. — Кажется, я забыл её в классе...       Его взгляд скользнул по комнате и остановился на Бакуго. Тот облюбовал своё любимое серое кресло, закинув ноги на подлокотник, и с преувеличенно мрачным видом листал какой-то увесистый том очередной книги, несвязанной с учёбой. Выглядело это так, будто он не читает, а ведёт молчаливую войну с автором. Как выяснилось, Кацуки вообще неприлично много читал, чего, если не увидеть лично, о нём бы нельзя было подумать.       Изуку вздохнул и решился: — Бакку, — позвал он через комнату, не повышая голоса. — Ты не брал мою тетрадь по термодинамике? Ту, с синей обложкой       Бакуго даже не поднял глаз от книги. Он лишь слегка повёл бровью, продолжая водить пальцем по строчкам,       — На второй полке, у меня, —буркнул он глуховатым, отвлечённым голосом, будто комментируя погоду. — Под схемами по материаловедению.       Изуку кивнул, подошёл к книжному стеллажу возле Бакуго и, действительно, легко нашёл свою аккуратную тетрадь под стопкой чуть более помятых чертежей. Он взял её с облегчённой улыбкой.       Со стороны это выглядело настолько обыденно и мирно, что у остальных обитателей гостиной челюсти чуть не отвалились от изумления.       Мина, сидевшая на ковре и красящая ногти, замерла с открытым флакончиком лака. Её глаза загорелись азартом.       — Он... он ответил! — прошептала она, тыча локтем в бок сидящей рядом Джиро. — Без «отвали»! Без «сам ищи»! Без всякого «как ты смеешь трогать мои священные полки»! Это же прогресс!       Но до слуха Бакуго это всё же долетело. Его челюсть сжалась. Он медленно, очень медленно поднял взгляд от книги. Его недоброжелательные глаза, сузившиеся до щёлочек, метнули в сторону Мины смертоносный взгляд.       — Мешаешь! — рявкнул он и швырнул в неё ластиком, лежавшим рядом на столике.       Мина визгливо прыснула и увернулась. Ластик безобидно шлёпнулся о стену. Но когда она расхохоталась и обернулась обратно, чтобы продолжить торжествовать, она увидела, что Изуку уже вернулся на своё место, спокойно листая ту самую тетрадь. А Бакуго, насупившись, снова уткнулся в свою книгу.       Воздух в комнате снова стал ленивым и мирным, будто ничего и не произошло. Если не считать довольную ухмылку Мины и лёгкую, едва уловимую улыбку в уголках губ Изуку, который сделал вид, что целиком поглощён законами термодинамики.

***

      Неделей позже. Гостиная, Изуку и Урарака сидят на диване, плечом к плечу. Она листает ленту на телефоне, они о чём-то смеются. Лёгкий, непринуждённый смех Изуку стеклом режет ухо Бакуго. Блондин, якобы чинящий наушники у окна, уже пять минут смотрит не на провода, а на них. Его пальцы всё сильнее сжимают паяльник. В груди клокочет что-то острое, жгучее и кислое одновременно, и абсолютно незнакомое.         «Опять. Опять он с ними. Сначала с очкастым идиотом в зале, теперь с ней. Со всеми у него есть время хихикать над дурацкими картинками, а на совместный разбор...»       Мысль обрывается, оставляя лишь смутное, но сильное чувство несправедливости. Ему кажется, что Изуку всегда теперь с кем-то другим. Он не выдерживает. Резко встаёт, загораживая им свет от лампы, и тычет своим телефоном Изуку прямо перед носом, едва не задевая его по лицу.       — Смотри! — его голос звучит грубо, искусственно-громко. — Новый разбор боя Всемогущего с Грязным Дымом! Тут твой дурацкий угол... тот, который ты неправильно рассчитал!       Изуку моргает, отстраняясь от ослепляющего экрана. Его улыбка медленно гаснет.       — Позже, Бакку, хорошо? — он пытается говорить мягко, но в глазах уже промелькнула усталость. — Мы с Очако как раз...       — СЕЙЧАС! — Бакуго перебивает его, наступая ещё ближе. От него уже пахнет перегретым металлом и агрессией. Он даже не смотрит на Урараку, его фокус целиком на Изуку. — Тут всё видно! Ты что, слепой? Это важнее!       Урарака замирает. Её взгляд скользит с напряжённого лица Бакуго на сконфуженное таким напором лицо Изуку. Она чувствует повисшее напряжение, но не боится, нет. Ей... неловко. За них обоих. Очако понимает, что стала просто фоном, помехой в их странном диалоге.       — Знаешь, что, — она быстро вскакивает с дивана, подбирая свой телефон. — Я потом зайду! Мне как раз надо... помочь Ииде с отчётом! Удачи с разбором!       И она уходит, бросив Изуку понимающий, немного жалкий взгляд.       Изуку смотрит ей вслед, а потом медленно переводит взгляд на Бакуго. Его брови слегка сведены.       — Это было некстати, — говорит он тихо раздражённо. — И невежливо. Мы просто отдыхали.       Бакуго замирает с телефоном в руке. Он как будто только сейчас понимает, что он сделал. Грубость он ощущает, а вот причину — нет. Внутри всё продолжает клокотать.        «Просто отдыхали».       Значит, с ней можно отдыхать, а с ним — только работать, что ли?       Он бормочет что-то невнятное про «дурацкие мемы» и отходит обратно к окну, бросая телефон на подоконник.       Паяльник уже прожёг дыру в столешнице. Ком в груди не исчез, а лишь сменил форму с пылающей злости на тяжёлую, непонятную обиду.

***

       Класс после уроков. Большинство уже разошлось. Изуку остался, чтобы помочь Тодороки с сложными расчётами для его причуды. Они склонились над одним листом, их головы почти соприкасаются. Изуку что-то рисует пальцем на бумаге, Тодороки внимательно слушает, изредка кивая.       Бакуго наблюдает за этим из-за своей парты. Он не торопится уходить, якобы ждёт, когда все уйдут, чтобы не толкаться в раздевалке. Но его взгляд прикован к ним. Та же кислая волна подкатывает к горлу. Опять этот ледышка.       «У самого мозги варят, а тут моего... моего аналитика отвлекает»       Мысль застревает на слове "моего", заставляя сердце биться чаще.       «С ним он время тратит, а нашу новую связку «Обратная тяга» дорабатывать кто будет?»       С грохотом Бакуго встаёт, нарочито резко задевая своим стулом соседний. Он широким шагом направляется прямо к ним и останавливается вплотную, вторгаясь в личное пространство.       — Эй, Деку, — его голос громкий, неуместный в тихом классе. Он тычет пальцем в свой телефон, где горит схема их совместной тренировки. — Глянь сюда. Я тут подумал над «Обратной тягой». Твой расчёт по силе отдачи — отстой. Пересчитывай. Сейчас.       Изуку даже не поднимает головы, продолжая водить пальцем по графику Тодороки.       — Я занят, Бакку. Давай обсудим это после занятий, не срочно же.       — Для меня срочно! — Бакуго хватает его за запястье, неосознанно пытаясь оторвать от чужих записей. Рука Изуку неожиданно оказывается слишком тёплой, и это почему-то злит его ещё сильнее. — Брось это и помоги! Это же наша работа!       Тодороки медленно поднимает голову. Его изучающий взгляд переходит с руки Бакуго на его лицо.       — Бакуго. Он мне объясняет принцип энергопередачи...       — ЗАТКНИСЬ, ПОЛОВИНЧАТЫЙ! — эмоциональный взрыв Бакуго направлен не на Изуку, а на него. Так безопаснее. — Я не с тобой разговариваю! Ваши ледяные узоры подождут!       Изуку наконец отрывает взгляд от расчетов. Он не дёргается, не пытается вырваться. Он равнодушно и с лёгким усилием высвобождает свою руку из захвата Бакуго.       — Бакку, — его голос тихий, но ледяной. — После занятий. Если успеешь успокоиться.       Он разворачивается к Тодороки. — Продолжим, Тодороки-кун. Итак, здесь тепловая отдача...       Они снова склоняются над бумагой, вычёркивая Бакуго из своего пространства.       Бакуго остаётся стоять. Его кулаки сжаты так, что дрожат. Он смотрит на спину Изуку, и впервые осознаёт, что чувствует себя не просто проигнорированным. Он чувствует себя... брошенным. И от этого осознания внутри всё замирает, сжимается в один тугой, болезненный узел, что мешает сердцу биться. Он не понимает, что это. Он просто знает, что ненавидит это чувство.       Позже тем же вечером. Бакуго, всё ещё кипящий от унижения в классе, заходит в общую кухню за водой. Там он натыкается на Киришиму. Тот, сияя, показывает кому-то из одноклассников новый клип с их тренировки — как раз тот момент, где он и Изуку идеально синхронизировались.       — ...и вот тут Мидория просто гений! — восторженно говорит Киришима, не замечая мрачную тень в дверях. — Смотри, как он меня подхватил! Настоящая командная работа!       Для Бакуго это становится последней каплей. Командная работа. С ним. Пока он был отвергнут.       — ХВАСТАТЬСЯ будешь своими провалами, акулья пасть? — раздаётся его хриплый, полный яда рык.       Киришима вздрагивает и оборачивается.       — Бро? В чём дело? Это же...       — МНЕ НАСРАТЬ! — Бакуго не даёт ему договорить. Он с силой бьёт кулаком по столу, заставляя кружки подпрыгнуть. Вся его накопленная за день ярость, обида и непонятная боль выливаются на единственного человека, который всегда его слушал. — Ты и твой "идеальный" Мидория! Крутитесь там, как клоуны! Настоящие герои не носятся с каждым своим чихом!       Лицо Киришимы остывает. Восторг сменяется сперва недоумением, а потом — холодной обидой.       — Что с тобой не так, Кацуки? — его голос впервые теряет дружелюбие. — Мы просто тренировались.       — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ! — Бакуго кричит уже почти что в истерике, не в силах остановиться. — Надоел! Со своим тупым лицом и приторными улыбками! Катись к чёрту!       Он резко разворачивается и выбегает из кухни, оставляя за собой гробовую тишину и шокированного Киришиму, который медленно опускается на стул.       Эта вспышка ничем не спровоцированной агрессии станет тем самым крючком, который зацепит Киришиму и заставит его пойти на решительный разговор. Он и ранее видел, как Бакуго злится, но никогда — чтобы он вот так, без причины, стрелял в своего же.       Эйдзиро не стал ждать. Чуть позже он подкараулил Кацуки, когда тот уже собирался уходить из раздевалки, застегнув сумку на последнюю молнию. Рыжий блокировал выход, опершись плечом о косяк. Его обычно открытое лицо было серьёзно, а скрещенные руки говорили о решимости.       — Кацуки. Поговорим. — Голос был непривычно тихим, без намёка на привычный задор.       Бакуго попытался пройти мимо, оттолкнуть его, но Киришима не сдвинулся с места. Он был твёрд, как его причуда.       — Я сказал, отвали. Не видишь — дела нет до тебя.       — Именно что нет! — голос Эйдзиро дрогнул, в нём прорвалась накопившаяся боль. — Раньше было! А теперь его нет вообще! Ты игнорируешь меня неделями, Кацуки! Мы же друзья были, чёрт возьми! Ты теперь только с ним! С Мидорией!       Имя прозвучало как приговор, и он вздрогнул. Его лицо исказила гримаса — не злости, а чего-то более сложного и болезненного.       — Ты ничего не понимаешь... — он просипел, сжимая ремень сумки так, что костяшки побелели.       — Вот именно! Я и не пойму, если ты не скажешь! — Киришима сделал шаг вперёд, его глаза настойчиво смотрели прямо в красные, полные смятения. — Что случилось? Что он такого сделал? Или я? Я что, чем-то тебя задел?       Бакуго резко отвёл взгляд, уставившись в мокрый кафель на полу. Дышать стало тяжело, как после бега.       — Ничего ты не сделал, — глухо прорычал он. — И он... он ничего не сделал. Всё хуже. — «Я всё... испортил.»              Бакуго замолчал, подбирая слова, давясь ими. Киришима не напирал. Он просто ждал, создавая своим молчаливым присутствием пространство, где можно было рухнуть.       — Он везде, — наконец сорвалось с губ Бакуго, тихо и с надломом. — В голове. Эти его дурацкие схемы, этот взгляд... этот спокойный, всё понимающий взгляд. И этот чёртов «Бакку»... Я слышу его, даже когда его нет рядом, — рот растянулся в нервной улыбке, такой горькой, что хотелось сплюнуть.       Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь, пытаясь стереть напряжение.       — И я не могу... я не могу это контролировать. Это как... — он замялся, ища сравнение, — как щель в броне. Постоянно дует. Мозолит. Ноет.       Эйдзиро молча кивнул, давая тому продолжить. Его собственная обида начала медленно отступать, уступая место тревоге и причастности к чему-то настолько личному, чего он никак не мог ожидать, начиная этот разговор. Он продолжает молчать, боясь, что может ненароком спугнуть этот прорыв откровений Бакуго.       — А потом... — голос Бакуго стал ещё тише, почти шёпотом признания. — Потом он смотрит на кого-то другого. Улыбается им. Своей круглолицей подружке... или этому полудохлому айсбергу, или очкастому... И у меня внутри... всё сжимается. В груди переворачивается что-то. В висках стучит. Хочется... хочется врезать чему-нибудь. Разнести всё к чертям. Чтобы он посмотрел на меня. «Только на меня…»       Он замолк, прислушиваясь к эху своих же слов и мыслей, шокированный их откровенностью и своей душевной уязвимостью в этот момент. Но всё равно продолжает, раз уже начал.       — Это... больно, — выдохнул он, и это прозвучало как самое страшное признание. — И страшно. Я боюсь, Рыжий.       Киришима наклонил голову, подобно пёсику:       — Чего именно?       — Что он всё вспомнит! — Бакуго взорвался, но это был взрыв отчаяния. — Вспомнит, каким я был! Каким уродом! И... он снова испугается. Или возненавидит. И отвернётся. И уйдёт. — Его голос сорвался на надтреснутый шёпот. — А я... я не хочу, чтобы он уходил. Совсем не хочу. Но я не знаю, как это остановить. Эти чувства... они как чужие. Непонятные. Тяжёлые. Я не знаю, что с ними делать.       И он закончил, опустошённый, обнажённый, упёршись взглядом в пол. Готовый к насмешке, к осуждению. Но Киришима молчал несколько долгих секунд, прежде чем тяжело вздохнуть.       — Бро... — начал он осторожно. — А ты не думал, что... может, это и не чужие они? Может, это как раз самые что ни на есть твои? — прозвучало так чересчур мудрёно и пафосно, что даже тупо.       Бакуго поднял на него потерянный взгляд.       — О чём ты?       — Ну смотри, — Эйджиро присел на скамейку напротив, его поза стала располагающей и совсем неконфликтной. — Тебе плохо, когда он не с тобой. Скучно? Одиноко?       — ...Да что-то вроде того, — нехотя пробурчал Бакуго, снова отводя глаза.       — А когда он с кем-то другим — злишься. Будто перестаёт быть твоим, и его уводят.       — ...Может быть.       — А боишься — потому что он стал тебе очень... ну... Важен. Да?       Слово «важен» почти осязаемо врезалось ему в голову. Бакуго не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.       — И «мой»... — Киришима улыбнулся, но без тени насмешки, с пониманием. — Это же не как «мои кроссовки». Это... как «мой человек». Понимаешь разницу? Тот, с кем ты... ну. Хочешь быть. Рядом. И там не важно уже, как друг или… ну ты понял.       Бакуго замер, переваривая. Его собственное дыхание казалось ему неестественно громким. Капли воды продолжали отсчитывать секунды его замешательства.       — Чёрт... — вырвалось у него наконец, сдавленно. — Это же ещё хуже.       Киришима фыркнул, лёгкий смешок снял напряжение.       — Ну, вообще-то, это называется «нравится кто-то». Обычное дело. Нервное, да. Но не смертельное.       Он встал, потянулся и хлопнул Бакуго по плечу — уже по-дружески, по-старому.       — Ладно, выдавил из тебя как из камня воду. Думай теперь. И... — он сделал паузу у двери, — если захочешь ещё потрындеть... я всегда тут. Я же твой друг. Даже если ты временно об этом забыл.       И он вышел, оставив Бакуго наедине с грохотом собственных мыслей и тихим, непривычным чувством... облегчения.       — Идиот... — прошептал Бакуго в пустоту, сам не поняв кому именно это было адресовано, но в его голосе уже не осталось злости. Лишь усталое принятие начала долгой внутренней битвы. Да ему немного стыдно перед Киришимой, и позже он даже извинится, хотя и знает, что тот — парень не злопамятный и уже простил. Но всё равно это ощущение будет висеть над Кацуки долгом, и лучше будет от него поскорее избавиться. Что он и сделает завтра, может быть.       Он просидел так ещё с полчаса, пока уборщик не прогнал его ворчанием. Но тяжесть в душе, которая копилась так долго, наконец-то сдвинулась с места.

***

      Недели тянулись медленно, струйно, они вязкой, как зимний мёд, субстанцией сливались в месяцы.       Бакуго нёс в себе новое знание — знание о том, что Изуку важен. Он нёс эту непосильную ношу, пытаясь примириться с её весом. Сначала она казалась неподъёмной, сплющивала и жгла как раскалённый уголь, вызывая вспышки ничем не спровоцированной агрессии. Потом стала легче и остывать, как слиток свинца в груди, заставляя его замкнуться в себе.       Он перестал срываться. Вернее, за это время он научился срываться внутрь себя. Ядовитые слова застревали в горле, превращаясь в молчаливое напряжение челюсти, в бессмысленно сильное сжимание кулаков в карманах. Он принял свою привязанность, как принимают хроническую болезнь — с пониманием, что она никуда не денется, и с сомнением, что её можно хоть как-то облегчить.       Их с Изуку взаимоотношения выровнялись, устаканились, нашли новое, спокойное дно. Они были партнёрами, напарниками. Надёжными, эффективными. Они могли часами отрабатывать связки в зале, молча передавать инструменты, понимать друг друга с полуслова — но лишь в рамках тренировок. Ему казалось, что его и так уже много — его гнев, его требования, его взрывы. Что ещё он может предложить? И нужно ли это Изуку?       Вроде бы ему даже хватало. До поры до времени.       Но время шло, а степень его значимости в глазах Изуку не возрастала. Он оставался тактическим гением, человеческим калькулятором, идеальным оружием в бою. Но не другом. Не тем, с кем можно молча сидеть на крыше или болтать о ерунде. Эта мысль голодным волком обгладывала его изнутри. Тихо и методично. Постоянно. Так же, как ветер обтачивает гордые скалы, что не имеют возможности ему воспротивиться.       Декабрьское холодное утро, суббота. Холл общежития. Уже блёклое зимнее солнце заливает помещение, пылинки танцуют в лучах. Слышен оживлённый гомон. Группа одноклассников — Изуку, Урарака, Иида, Тодороки, Цую, Джиро — активно обсуждает планы на день. Речь идёт о поездке в новый тематический парк на окраине города.       Бакуго спускается по лестнице, намереваясь пройти на кухню. Его взгляд уже автоматически выхватывает зелёную макушку в центре группы. Тот что-то оживлённо рассказывает, жестикулируя, и все смеются над его историей. Не над ним — с ним. Лёгкий румянец волнения на его щеках, глаза горят не от формул, а от простого человеческого веселья.       Бакуго замирает на последней ступеньке, будто наткнувшись на невидимое стекло, что врезается ему глубоко в пятку. До кости.       Он видит их — общие шутки, перебивающие друг друга голоса, дружеские подтрунивания Урараки над слишком серьёзным Иидой. Это тот самый «простой» мир, в котором он всегда чувствовал себя чужеродным телом. Но сейчас острота ощущения иная. Раньше ему было всё равно. Теперь — нет.       Он видит, как Изуку легко хлопает Тодороки по плечу, что-то предлагая, и тот отвечает с редкой улыбкой. В груди у Бакуго что-то медленно рвётся.  «С ними он может так… А со мной…»       Их общее пространство чётко очерчено стенами спортзала и листами конспектов. За этими пределами — пустота, которую Бакуго не знал, как заполнить.       Урарака замечает его. Её лицо озаряется доброжелательной улыбкой.       — О, Бакуго-кун! Иди к нам! Мы как раз собираемся в парк «Старлайт» Поедешь с нами? Будет весело!       Вся группа оборачивается на него. Наступает секундная пауза, полная немого вопроса. Изуку смотрит на него с лёгким, нейтральным любопытством — таким же, каким он смотрит на всех остальных.       Этот взгляд ранит сильнее любого отказа. Кацуки — один из многих. Напарник по тренировкам, не более.       В горле у Бакуго пересыхает. Он хочет закричать что-то злое, отбивающее, как всегда. Но внутри нет злости. Только та самая всепоглощающая пустота. Он чувствует себя абсолютно лишним в этой картине всеобщего веселья. Он не знает, о чём с ними говорить. Не знает, как быть «просто». Боится, что его присутствие будет напрягать, испортит им настроение. Боится увидеть в глазах Изуку неловкость или, что хуже, — вежливую снисходительность.       — Не... — его голос звучит хрипло, он с трудом сглатывает стоящий камень в горле. — Не тратьте на меня время. У меня своих дел полно.       Он резко разворачивается и идёт прочь, не в сторону кухни, а к выходу из общежития. Ему нужно просто идти. Куда угодно.       За его спиной на мгновение воцаряется неловкое молчание.       — Ну... как всегда, — вздыхает Урарака.       — Его потеря, — пожимает плечами кто-то.       Но Изуку не присоединяется к комментариям. Он ещё несколько секунд смотрит вслед удаляющейся спине Бакуго, и на его лице на мгновение проносится что-то похожее на лёгкую... грусть? Скорее досаду. Но он тут же отводит взгляд, снова погружаясь в обсуждение маршрута.       Бакуго выходит на улицу. Светит солнце, воздух уже морозный. Вокруг снуют люди, счастливые и не очень. Бакуго сейчас скорее всего отнёс бы себя к тем, кто не очень.       Он засовывает руки в карманы и идёт, не видя цели. В ушах ещё звенит их смех. Внутри — щемящее, непривычное чувство одиночества. Ему вдруг до боли захотелось не новой схемы, а возможности спросить: «Как дела?» И получить в ответ что-то большее, чем «В порядке. Готов к тренировке».       Но он не знает, с какой стороны подступиться к этой стене. И даже не уверен, что по ту сторону ждут именно его.       Он шёл, не разбирая дороги битый час, с абсолютным безразличием к предновогоднему украшению города. Эта последняя неделя перед Новым Годом и вся праздничная суета ему никогда не нравилась. Всё было ярко, крикливо и бессмысленно. Зачем столько суматохи ради одной ночи? Он засунул руки ещё глубже в карманы куртки, пытаясь согреться. Изо рта летел пар, а в голове навязчиво стучало одно: «Партнёры. И всё».       Он уже почти свыкся с этой горькой мыслью, с этим чувством тоски по чему-то большему, что он не мог ни назвать, ни достичь.       И Бакуго так бы и продолжил шагать, утопая в чувстве собственной никчёмности, пока ему на телефон ни пришло уведомление. Вибрация в кармане вырвала его из тяжёлых раздумий. Он машинально достал телефон, ожидая увидеть спам рассылки, напоминание о тренировке или… да чёрт его знает, кто вообще ему может писать. Но на экране горело имя: Деку🍊 +1 новое сообщение *фотография*