Тлеть

      Идти к столу Гриффиндора тяжело. Не потому, что братья кривляются, хоть и радостно, что Перси мягкой родной ухмылкой на меня смотрит. А от слов шляпы.       "Ах, ещё один Уизли. Я знаю, куда тебе нужно"       Ноги еле гнутся. Волочу себя через тошноту и злости пелену, слезами скрывающей зал. Перси место рядом освобождает, затягивает за стол, в бок локтём пинает мягко, будто словами сказать не может, что рад. Поттер сидит справа, Грейнджер напротив. Где-то недалеко Лонгботтом уже с Финниганом мягко говорит о дяде. Зал ревёт в крайний раз. Слизерин полнится последним сегодня учеником. Забини уходит быстро. Я руки прячу за мантией, пальцы ломаю. И царапаю обкусанными ногтями кожу на запястьях. Щипаю. Слёзы редкие, горячие, впитываются в мягкую ткань.       Столы разом скрипнули, просто ради эффекта, когда эльфы за секунду выставляют блюда. Желудок скручивается узлом. А во рту горечь.       Разговоры крутятся у первашей вокруг первых уроков и страха, что их зря сюда приняли, ведь у них наверняка нет магии. Смешки и короткие вскрики, шепотки о страшном-злобном профессоре Снейпе. Мне долька мандарина, что мучаю весь ужин, встаёт костью. Перси предлагает тыквенный сок. Я шёпотом предлагаю задушить меня.       Паршивец вертится в кармане. Я глаза поднимаю с коленок на стол, взять куриную ножку успеть, прежде чем Грейнджер вставит слово о моей бескультурщине. Финниган кривляется в пародии на неё. Я щипаю мясо. От маринада чищу, раскладываю веером на золотой тарелке, чтобы остыло. Перси вздыхает. Но не критикует. Маленький жест совсем крохотного пренебрежения к обязанности старосты. Это греет. А может, просто Паршивец за свитер коготками зацепился как раз около сердца. Я ему даю тёплый чуть кусочек. Грейнджер фыркает.       Это мне.       Весь ужин от множества людей хочется сжаться, пропасть и умереть. От Поттера под боком, прижавшегося ужасно близко, хочется отползти на тот свет, кожу расчесать до кровавых капель. От Грейнджер слов неумышленно бьющих в раны, стереть себя из мира. Я дышать пытаюсь. Медленно. С клёкотом сердца под языком, трепыхающимся каким-то вдохом. Темноту сморгнуть. Холод сковывает изнутри.       И снова, серебряные листья шумят тонким металлом. Злыми словами словно шепчутся. Серый свет сливается в синих тенях, ржавчиной отдаёт на боках ярких пятен груш. Ветер трепет медь чужих волос.       Паршивец крутится. Я делаю затяжной вдох. Пальцы разжимаю со скамьи и стараюсь спрятаться от возможного взгляда Перси. Стыдно. Даже разобрать не могу, от чего. В кулаки сжимаю и разжимаю, почувствовать что-то кроме холода. Кровь кажется студнем. Совершенно недвижимой массой. Слышать смешки вокруг начинаю, подначивает озираться стать. Зло смаргиваю. За край мантии хватаюсь. И снова, холод по затылку проходит. Сэр Николас извиняется блеюще. Слюна кажется желчной, сдирающей ткани за собой. Грейнджер тараторит. Мне плохо. Уже невозможно скрыть, но и сбежать ещё некуда. Почти полтысячи человек, если не больше, едят, пьют и говорят, наслаждаются вечером. Свечей треск над головой и с учительского стола редкие хохота волны. Я не могу дышать.       В голове шум, совсем не здоровый. Тысячи запахов, что кричат сильнее любого голоса в зале. Миллионы слов, что волнами накатывают меня под толщу свою. Чужое тепло, чужие тычки. Ходьба, шарканье, стук приборов по столам и скрип их по тарелкам. По черепу изнутри словно пенопластом стекло натирают. Ноги дёргаются непроизвольно, вскочить хочу и убежать. От незнакомых людей, домой. На озеро или в лес. К маме-Молли утром под бок. Домой, к маме и папе, глупой младшей сестре. Кошке, под ногами путающейся. Хочется проснуться сквозь одиннадцатилетний сон и встать по будильнику на практику. Папу клюнуть в щёку, маму еду себе готовящую обнять и выскочить в город осточертевший, до метро дойти. В знакомое и родное, совершенное в своей магии человеческой мысли. Не в творение заклинаний и плетений слов высшим силам. Только на губах привкус крови остаётся от желания каждый раз. И я держу себя в руках. Кончиками пальцев касаюсь за спиной, лбом в стол уткнувшись. Дышать. Нельзя забывать. Паршивец крутится в кармане, лапками свитер тянет. Я сглатываю кислую слюну.       За локоть тянут меня из-за стола.       В Хогвартсе сто сорок две лестницы. Не могу забыть это уже, получается, двадцать лет. А ступеней и того больше выходит. Перси первокурсников за собой ведёт, говорит что-то о приметах и поворотах, только другие от еды разморенные не понимают, а я от того липкого ощущения за столом отойти ещё не могу. Полная дама открывает проход. Капут драконис.       Речь. Она, точно была. Больше вспомнить о ней ничего не могу. Кровать моя крайняя, рядом с Поттеровской. Я из чемодана старого, Септимуса Уизли, достать себя заставить смог только будильник и ночную рубашку. В уборную иду последним. Вода ледяная. Самое то. К стене прижиматься не хочется, но я делаю это. Скольжу по ней на пол. Мелкая тряска всё никак не уйдёт. И я царапаю вновь себя. Загривок, шею. Щиколотки. В лицо цепляюсь. Вслух считаю дыхание. Из крана течёт вода, со своим особым звуком, что всё ещё холодная. Шумит, перекрывает мысль бьющую изнутри, что, опять, жуткая паника от людей. Паршивец дерёт коленку.       Я смотрю на него, маленького, серого и облезлого. И так жалко его. По шёрстке плешивой провожу. Мягкий. Никакой ты, Питер, не Паршивец. Такой же в сути, трус, как и я. Мордочку острую поднял, наслаждаешься, изголодавшийся по ласке, да? Смотрит, совсем не моргая, не то мне в грудь, не то голову рассматривает.       Ох.       Он сидит у меня на плече, вцепившись давно не стрижеными коготками в рубашку и кожу, пока я умываюсь. Сегодня я не бьюсь спиной и головой о стену. Сегодня я опять избегаю сломанного совершенно специально позвоночника.       Пацаны трещат. Вышедшему мне улыбаются, зазывают в диалог. Слов для них искать не хочется, только отрицательно мотаю головой. Совсем отрезаю себя от них балдахином. Тяжёлым, багровым. Остаюсь наедине с собой и Питером, в не тихнущем гомоне чужих впечатлений. Обида не растёт, не цветёт. Гниёт. Тухнет рядом со злобой на шляпу. Она просто старая дурная шапка Годрика. Питер скребётся, устраиваясь на груди. И я гоню от себя обещание отписаться Биллу о поступлении. Всё равно слова связались бы только в обессиленное "Почему?" на всю страницу. "Ах, ещё один Уизли" вновь нарастает скрипучим голосом в голове. Обидно. Мерзко. Противно. За надежду о Хаффлпаффе, лелеемую столько лет, слитую совсем не разобравшись.       Я гоню это. Смеюсь отчего-то. И он растёт, распирает. Ладонь закусываю. Только трясёт сильнее. Так глупо! По-дурацки до невозможного, словно и не попаданка жалкая, которая может хоть такую-то мелочь изменить себе в угоду. Нет, конечно. Диалога с Поттером в поезде избегаю сном. Колёс стук всегда выгоняет в здоровую дрёму, потому и о соседях в купе узнала только после ссоры и тряски от Перси. Я запястьями вдавливаю глаза до цветных мушек и шума моря сгущённого в ушах. Малфой ещё, этот, назвавший меня совершенно правильно. "Ещё один Уизли". Только от него, почему-то, совершенно нет того осадка, что от шляпы.       Может потому, думаю, накрываясь одеялами, что ждала этого. Что от ребёнка, жаждущего внимания отца, оттого и копирующего его, совершенно это не трогает.       Я Питера глажу, а второй рукой сжимаю палочку Чарли. Ещё более незнакомого брата чем Билл. Ясень чётко говорит о втором брате всё, что никогда не смог бы узнать я: упрямый и смелый, не меняющий безрассудно убеждения и цели. Настоящий герой. Истинный Уизли. Желание доломать её, выковырять в труху крошащийся волос единорога, приходит ко мне каждый вечер. Но именно её я выхватил из рук Молли. Выпросил.       Просто, чтобы избежать грустных общих слов, что в семье мало денег. Что палочка есть старая только у Чарли, потому что он недавно купил себе новую. Потому, думаю сейчас, разглядывая её, что волос единорога не выдержит знаменитую тройку непростительных. А для работы с драконами такое необходимо.       Кладу её на прикроватную тумбу. Питера перекладываю на матрац с груди. И поворачиваюсь спиной к Поттеру и остальным пацанам. Накрываю голову одеялом.       Первого сентября никогда не получалось уснуть. Ни быстро, ни хоть как. Поэтому утро в лице бодрого Перси я встречаю одетый и совершенно разбитый. Сумку оставляю на кровати, рядом с вытащенными учебниками. Потому, что завтрак идёт полтора часа, а Перси выдаст нам расписание только когда вернёмся все вновь в башню. Плетусь в конце детской шеренги высоченной шпалой. Рядом с Грейнджер. Вот и собрались два аутсайдера. Она тянется за лямкой к полу, палочку крепко держит, словно вот-вот и она жабой выскочит. Я губы поджимаю и предлагаю понести её сумку. Или вообще оставить в комнате. Она не взъелась, как мне показалось, что сделает. Только голову задрала в глаза мне посмотреть. И хмуро передала. Перси мне одобрительно улыбнулся. Дурак. Кажется они оба считают это каким-то благородным поступком. Гриффиндурки. Я просто прячусь за тянущей болью.       Грейнджер, — думаю, ты можешь звать меня Гермионой, Рональд. Но только без сокращений! — внимательно вслушивается в слова Перси. И задаёт тучу вопросов. Пока мы идём широкими пустыми коридорами. Здороваемся с полусотней приведений и заново шугаемся Пивза. Она садится рядом со старостой, — а меня хватает за край мантии и усаживает рядом с собой, будто бы веря ещё, что могу сбежать с её драгоценными книгами, — и вертится между Джеммой и Перси как настоящий болванчик. Смешно даже. Не злобно, нет. На собак же не обижаются, когда те сбивают тебя с ног потому что соскучились. Я накалываю кусок сосиски вилкой и в открытый в вопросе рот Грейнджер кладу. Челюсть захлопываю. Джемма шепчет, а потом Дамблдор смеётся тихонько. В каждых часах факультета есть уже по горсти камней. И в Гриффиндор только что упал ещё пяток. Грейнджер возмущается. Но только после того, как дожёвывает и проглатывает. По крайней мере, первые девять раз пытается. Потому что потом она краснеет, выхватывает из моего кулака вилку и начинает есть сама. Спрятавшись за завесой кудрей.       Зато на меня косится полчаса Перси. Я вяло размазываю яичницу по тарелке. Нет голода. Никогда.       В первый день, тем более в понедельник, нам в расписание поставили только сдвоенные пары чар и травологии. Грейнджер увязывается за мной.       В обед я опять впихиваю в неё еду. Джемма спрашивает, почему она не на Райвенкло пошла? Гермиона дуется. Кормить получается сложнее. Да и народу в обед сильно больше, отчего по спине крупно течёт пот. Минут через десять я всё же сбегаю, отговариваюсь Перси, что обещал Биллу отписать. Бегу, правда, недалеко. Чтобы меня быстро нашли потом. В нишу около зала, сразу за третьими доспехами.       В тетрадке вывожу карандашом — "Привет, Билл. У меня всё хорошо. Я на Гриффиндоре. Пока, Билл. Рон"       А потом сижу и смотрю, как он выводит вязь слов на страницу, вторую. Расписывает аккуратным, чуть острым почерком, с тем самым школьным наклоном идеальным, о том, как рад. О своих эмоциях, когда поступил. Как хлопал за Чарли и свистел даже за Перси. Я жмусь виском к холодному камню. И читаю, перечитываю, стопорюсь, ведь он пишет медленнее, чем я успеваю прочесть и осознать.       Заканчивает он как раз к выходу Перси с остальными из зала. Чтобы отвести нас к теплицам. Гермиона цепляется за руку, словно в лодку пассажир Титаника, губы жуёт и постоянно попадается на мой взгляд. Глаза отводит. Я тормошу рукой, чтобы отвязалась. Но она только крепче хватается. А у меня язык отнимается. И сказать, что дискомфортно не могу ей. А Перси не до того. А остальным детям тем более.       В перерыве между парами, пишу Биллу, что знаю слово, которым чётче всего ощущаю Хогвартс.       Неприятно.