Тлеть

      Палочка или всё же факт, что я умер, но что-то явно мешает мне быть на уровне хотя бы взрывающего всё Финнигана. И мне то не слишком мешает этот факт. Компании и друзей не ищу. Вечера в комнате постоянно заполнены шёпотом трансфигурационных малых формул, заклинаний. Мне достаточно того, что двигаюсь.       Шаг в день.       Грейнджер будто это обижает на личном уровне. Не только факт, что медленнее прочих осваиваю основы. Первую неделю она поджимает губы и дёргает за рукав моей мантии, когда приходит на завтрак, а я уже бегу с него в кабинет. Цепляется репейником. Хоть и не физически. Её волосы, как гнездо, постоянно в нос мне лезут, когда она вертится за партой, объясняя что-то одноклассникам. Он потом чешется. А она спрашивает, грубо довольно, почему шепчу заклинания? "Ты же чистокровный, Рональд, верно?" говорит в лоб, после первой истории магии. Я бегу от неё, в попытке затеряться среди высоких старшекурсников.       Грейнджер настойчива. Билл пишет, это замечательно для ведьмы. Настолько, что молчаливое моё присутствие она возводит будто бы на уровень попечительства над младшим. Хочется ей втащить.       К началу октября мы все привыкаем, выстраиваем ритм. Мне встать раньше остальных, умыться и Питеру поилку наполнить. По лестнице спуститься, проверяя попутно всё ли взял на уроки. И в Грейнджер чуть не врезаться. Каждый проклятый раз. Честно, сегодня от этого стало неуместно смешно. От перебора этих маленьких уже обыденностей, от её глаз огромных на мой смех. Остановиться не получалось. Мне казалось забавным, как она каждое утро настойчиво топчется около лестницы поджидая меня, как после замечания моего во время зелий выучила священные пять заклинаний для причёсок и сейчас сияет кудрявым пучком. Как она дёрнулась, пустую гостиную осмотрела. Мне улыбку себе очень хочется стереть и сбежать от Грейнджер. Сказать коряво в записке, что мне не нужно быть в её жизни. Но я трескаюсь и веселье в истерику лёгкую переходит. Я задыхаюсь.       В ногах заплетаюсь, падаю чуть ли не в тлеющие угли камина. Пальцы обдираю, успев за полку зацепиться. Смешно. До одури смешно. Грейнджер теперь не разделяет веселья.       У неё после первого урока полётов с собой всегда пузырёк экстракта бадьяна. Мажет им мне сейчас раны. Смех кирпичной крошкой, крупной, ворочается в горле. Кажется — сделаю неправильный вдох и зайдусь в кашле кровавом. Грейнджер дует на смазанные участки. В ладошках маленьких держит мою. Никогда не замечал, насколько она больше других. Бледная, с мозолями от попыток давних шить и стучать как маггл молотком. Я жму кулаки. Волосы выпавшие у нее за ухо заправляю и встаю, руку подаю. Улыбка, должно быть, выходит кривой. Грейнджер на это молчит.       Мне нравится школьный быт. Пусть и с магическим привкусом. Бежать по лестницам, выучив уже десяток исчезающих ступенек, расшаркиваться перед дверьми и выхватывать древние анекдоты из переговоров привидений с картинами. Их расписывать очень ярко получается. Как с одногруппниками, почему-то во главе, бежал из подземелий на трансфигурацию МакГонагалл. По карте, ярко горящей перед глазами с рассказов близнецов, мы завернули в башню на втором этаже и начали спуск вниз. Но почти все, как расскажет потом сияющая Грейнджер, сбежали, крича, какой я придурок. Она же улыбалась победно потом опоздавшим. Я уснул, потом, кажется. Грейнджер палочкой в спину затыкала, чтобы при профессоре не опозорился.       К концу октября компании сбились в крепкие группы. Поттер с Лонгботтомом шушукаются, на близнецов озираются. Девчонки, все, даже Грейнджер, каждый вечер обсуждают новые заклинания из ведьминого досуга.       А я неприкаянный. Слоняюсь для приличия десять минут и сбегаю позорно в комнату. Тут дышится свободнее. Окно на распашку открываю и ветер тёплый в лицо бьёт. Мне нравится запах солоноватый, смех громкий, что доносится чуть слышимый, русалок с гриндилоу из чёрного озера, сплетается с чаячьими криками. Питер обычно на окно ко мне забирается, засыпает спокойно в горящих отчего-то вечно ладонях. Коростой его звал Перси, Джордж назвал Паршивцем, а Фред подхватил. Я никак не зову. Ему нравится. Наверное.       С палочкой у меня смутное понимание. Ещё и в магии есть смутная мысль, что её со мной нет. Поэтому за кассетой в проигрывателе Томаса не слышно моего шептания, рассекающих взмахов. И криков безмолвных.       Билл говорит, что это пройдёт.       Я говорю, нет.       Хэллоуин проходит через чур мимо меня. И Грейнджер. За два дня до праздника мы поссорились. Оказывается. Помирились перед носом Пушка. Держал её в объятьях и трясся, потому что плохо, неуютно, хочется сбежать от соприкосновения с человеком. Но Грейнджер тогда прорвало. Он сбивчивым хриплым голосом шептала, как она устала. Как хочет друзей, как ей нравилось представлять меня таким. И что-то ещё. Много, долго. У меня в жужжащий шум всё смешалось: её слова, гул ветра ночью, моё сердце стучащее по вискам. Пролетающие тогда призраки, благо не сдавшие нас никому, насквозь. Меня трясло. Грейнджер спросила что-то, размазывая последние слёзы по лицу. Я рассеянно кивнул.       А на следующий день она встретила меня с улыбкой, красными глазами и звонким "доброе утро, Рон!"       Я кивнул.       Тридцать первое октября кишмя кишит оранжевым на тысячи оттенков. Меня тошнит. Даже Малфой отмечает это, и совсем не в обижающем тоне. Приходится Грейнджер рот рукой закрыть и поблагодарить его. Пастилку, что он дал будто пренебрежительно, разжёвывать все два часа чар. И только потом, надувшейся Грейнджер сказать. Это было не снисхождение. Она убегает нахмуренная. Сплетня о поттеровском Нимбусе всё ещё широко обсуждаема. Наверное поэтому её так зацепила манера Малфоя. Все помнят, как Поттер и Лонгботтом цапаются мелко с ним. Патил и Браун понимают это по-своему. Перси спрашивает, каким образом я довёл Гермиону до слёз.       Я готов поклясться, что этого не делал, а она пропустила колокола в библиотеке.       А на утро я не вижу её, ждущую меня. Улыбаюсь криво на перемене, пока она горячо что-то обсуждает с Поттером и Лонгботтомом. Снейп. Наивысшая вероятность темы.       Не знаю, кем мы с Грейнджер друг другу с её стороны, ведь с моей это странное приятельство которое легко можно разорвать и забыть. Но она не оставляет меня в стороне. Да, безусловно, всё больше времени она проводит в тусовке, шутливо названной старшекурсниками, золотого трио. И, ведь Билл просил быть честным, я пишу ему, что чувствую себя лучше. С горечью непонятно откуда взявшейся. С царапающим чем-то изнутри. Будто потерял что. Но явственно легче. Меня не тянут в шепотки за тяжёлыми талмудами. Не спрашивают, знаю ли я, кто такой Фламель? Они в своей тусовке пытаются учиться под настойчивостью Грейнджер, да только липнут в разные потасовки.       Меня пробирает Квиддич до костей. Плевать на шарфы серебрянно-зелёные окружающие, на Малфоя в порыве схватившего меня за плечи. Мы оба подскакиваем, когда Диггори обманывает нового ловца Райвенкло — Чжоу и выходит из пике. Мне нравится, как Малфой комментирует. Он перестаёт быть похожим на фарфоровую куклу с заложенной программой речи. Он улыбается, красные щёки от мёрзлого ноября тянет в улыбке радостной, "Уизли, пригнись!" чтобы на меня навалиться и обзор лучше поймать. Это свист мётел над головами, крики в голос единый сливающийся. Это Ли прыгающий по будке от разрывного матча, где почти за час забито с два десятка голов. Это сорванный голос и смех болью отдающий, но счастливый до безумия. Крэбб и Гойл прикрывшие Аббот от квоффла, Паркинсон наваливающаяся на старшекурсника Гриффиндора. Мы с Малфоем переглядываемся. Я ему на ухо чуть ли не кричу, что плевать хотел на ссоры отцов. Смеюсь, что хочу увидеть его восковое лицо в шоке от "якшанья с тёмными Малфоями", а он вторит. Красный, с носом шелушащимся от мороза. Мы на мизинцах по-детски клянёмся.       Драко кричит и прыгает, совсем не как аристократ, когда Диггори выхватывает снитч перед Чжоу. Я рядом, но не настолько, чтобы касаться хоть сколько-то, вторю его крикам. Позади Вуд яростно кричит, а Флинт стонет. Кажется, сыграла гриффиндорская ставка.       Ноябрь промозглый, с тропинками растёкшимися. Но сквозит светлым, как снежинка, весь резной и сквозит теплом мнимым. Грейнджер кутается глубже в свитера и мантию зимнюю, шляпу натягивает чуть ли не на нос. Я усмехаюсь в шарф. Она горбатится с тяжеленной сумкой, но помощи не просит. Мне только остаётся хватать её за плечи, когда из-за грязи ноги разъезжаются. Браун нравится хвататься за меня, а второй рукой Патил держать. Сбросить их не могу. Грейнджер нотацию прочтёт. Да и самому сказать кому слово порой сложнее, чем ответить Снейпу глядя в глаза. Поттер бежит через жёлтую траву, разбивая кучи листьев. На него вяло ругается Малфой. Что мне интересно немного, так это почему у них нет тех жутко-страшных склок. Поттер порывается, показывает того бесноватого мальчишку, которому пальца не показывай. Но Малфой? У него словно нет желчной и горящей гриффиндорской дурью злобы на его отказ в дружбе и на ещё что-то. Я за поворотами часто оказываюсь, когда они цепляются. Мелочно, совсем без огня. От Малфоя уж точно. Скучающим тоном, с той нудной аристократичной манерой тянуть гласные, он выговаривает Поттеру его ошибки. Конечно, он распаляется и чуть живее становится, если Лонгботтом перешагивает свою неуверенность и отчитывает его в ответ. Но эти стычки никогда не переходят в горячие сплетни. Даже между Браун и Патил.       Билл говорит, что я слишком много об этом думаю.       Через пару дней после его дня рождения я распаляюсь и пишу. Что устал пытаться быть честным и заинтересованным в Билле. Что его я не знаю и за годы так и не смог понять и капли, что мне плохо от него. Я кричу в ванной, бросаю блокнот в стену и рву волосы на голове. Я не хочу знать Билла. Не хочу узнавать братьев, которые взрослые люди и которым не до меня, которые в жизни были пару лет с маленькой горсткой. Что мне хочется на них наплевать. Что клеймо предателей крови, я точно знаю не "интерес к магглам", что снять его можно жертвой. Я рву листы, заливаю чернилами и кровью из расцарапанных запястий. Пишу ему мелко, хочу чтобы тебе было на меня наплевать. И чувствую, как скручивает органы крик. Как хочется лезть на стены и сдирать с себя кожу, чтобы в глупой боли потерять разрывающие эмоции. Хочу стать обезличенным, Уилл. Хочу исчезнуть, Уилл. Хочу стереть Рональда Биллиуса Уизли из истории.       Белые рубашки не пачкаются. Бинтов перевязка прячет всё больше порезов. Я не хочу этого. Я знаю, что если не остановлюсь, то потом мне нужно будет больше. Но.       Я улыбаюсь Грейнджер, подхватывая её сумку, и иду в библиотеку сидеть рядом с ней, писать конспекты на следующую неделю. А потом брать с Миртл Уоррен приходится клятву, что она никому никогда не расскажет, что я забредаю случайно в её туалет. Что иногда по ночам специально сюда прихожу и бью зеркала, размазывая кровь по раковинам. Что с тряпкой потом час провожу и вою в сгиб локтя. У Миртл холодные руки. Слишком жгучие, когда пытается утешить.       Я к Дамблдору иду неуверенно. МакГонагалл молча ведёт. Топчусь, сжимая лямку тяжёлой ужасно сегодня сумки, перед горгульей, пока не позовут. А потом срываюсь в безобразный крик, когда Уильям Уизли улыбается из кресла для гостей. Мне воздуха слишком много. Цепляюсь за голый кирпич стены и не могу, хоть и помню, выдохнуть. Голоса в неоднородную кашу сливаются. И я бьюсь, бьюсь головой. Верчусь от огненных чьих-то рук на спине. И порвать пытаюсь через форменный жилет грудь.       Рот насильно открывают и заливают что-то. Я чувствую как слёзы жгут глаза. Я видеть сквозь них медленно начинаю испуганное лицо Уильяма Уизли, жёлтую мантию мадам Помфри и отчего-то Грейнджер совсем серую. С Поттером и Лонгботтом. Пальцами в ворс короткий цепляюсь. И дышу. Плохо, сбиваясь, почти в крик. Голос Дамблдора, звук камня о камень. Свет свечей приглушается.       И я на пробу бьюсь головой о стену.       Уильям Уизли здесь проездом, по делам Гринготса. Готовит бумаги на перевод в британский филиал. Меня не касается. Не держит ладоней в своих, не обнимает, только говорит. Даже не отнимет моих рук от ушей. Я затыкаю их. Слышать не хочу. Чужой голос, чужие слова. Мне не нужен незнакомец.       Я глаза сжимаю до шума цветных пятен в чёрном, искусственно как-то помехи звуковые делаю. Верчусь. Не хочу. Знать его не хочу.       И задыхаюсь опять.       Мадам Помфри опять в меня что-то вливает. Оно действует быстрее. Я не чувствую рук.       Уильям Уизли получает комнату для гостей ради разговора со мной на час. Он говорит резко. Устав. Что я веду себя как ребёнок. Что, что, что. Я могу только смотреть на горящего Уизли и чувствовать шипящие от воды угольки в себе.       "Скажи мне, Уильям, — он дёргается и будто не верит, что я опять отказываюсь называть его Биллом, — почему мы предатели крови?"       Я плохо понимаю слова, формулировки его невнятных объяснений. Но чётко перед глазами стоит, как он замирает весь и оседает, когда выдаю ему найденную специально цитату. Что это кровное проклятье, что его снять можно только кровной жертвой. Я чувствую смутно пощёчину. Сквозь чёлку едва различаю его лицо в ужасе. Его извинения пропускаю и задаю снова вопрос. Когда Уизли сделают жертву?       Маме Молли в письме пишу, что не приеду на Рождество.