Тлеть

      Через пару дней в Хогвартсе останется ужасно мало людей. Огромная рождественская ёлка как маяк об этом напоминает. А у меня успокоительное зелье чуть из ушей уже не льётся. Правда и взгляд теперь перманентно осоловелый. Кто только не сказал об этом. И парни в комнате, каждый в своей трогательной попытке наладить связь, и девчонки, поймавшие грустинку, и Грейнджер. Но отвязаться от этого получается лишь за балдахином кровати. Питеру плевать. И слава Мерлину.       Мозги совсем не варят. Слова растекаются, в предложения не складываются и смысл тем более не понимаю. Голова налита чугуном. На задних партах, конечно, безопасно, но и профессора чаще смотрят туда. Палочка жжёт. Иссыхает. Колдовать тяжело, но можно. И если быть честным с самим собой, пока мадам Помфри не выловит удостовериться в отсутствии суицидальных наклонностей и не накачает умиротворяющим, то это заземляет. Оно, безусловно, стопорит. Но убивает время. И чем дольше это происходит, тем меньше люди пытаются разбираться. Колдую? Молодец, возьми печенье.       Фреда это, казалось, не устраивало.       Один раз поймал меня на входе, утащил мягко писать письмо Джинни. Сам он исправно заваливает сестру тонной пергамента, а Джордж только подливает слов. Потому, что у Фреда почерк чище. Они со мной поругались.       Потому что я никак не привязан к крошке Джин. Мне всё равно на неё. Как бы ужасно это ни звучало.       Ей в ответ так же плевать на меня.       Фреду не нравятся мои отговорки. Джорджу не нравится, что они имеют место быть.       Мне не нравится тошнота, гуще туманом стоящая в голове.       Потому что это дико, скрывать каждый клочок кожи одеждой, чуть ли капюшон не натягивая в классе. Будто под шальной ступефай попадать, когда касаются за локоть, плеча, просто хлопают слегка. Крутит. А язык липнет к нёбу. И краски сгущаются. И потом пастилка от Малфоя. Горечь во рту, разъедает горло термитами. Ситуация — иначе называть не хочется, — после настороженного ухода Билла не повторилась. Чертовски обнадёживает.       За обедом, в первый день после отъезда практически всей школы, сидят оставшиеся. Все. Я, между Перси и Поттером, честно смотрю только на Дамблдора. Людей не много, нет. Едва ли хватит забить класс МакГонагалл. Под рёбрами болит. Будто птица бьётся, царапает изнутри. Дежурную улыбку сохранять сложно, энергозатратно. Потом ещё и голова до вечера шумит.       Я стараюсь избегать сборищ людей вплоть до рождества. Падуб и плющ вьются и шелестят от магии в стенах. Хогвартс изнутри пышет зеленью, красными ягодами остролиста, мерцает призрачным белым омела. Всюду запах корицы, гвоздики, нагретых солнцем яблок. Даже снаружи, скрывшись ото всех в сугробе, я слышу, как русалки с гриндилоу водят хороводы, а треск йольского полена разносится мерным гулом по всей территории. Некоторые жители Хогсмида приходили меняться подарками с преподавателями. Даже Аберфорт. И потом зал стал пахнуть ярко, голову кружа. Мясом пряным, мёдом, летом, солнцем и хвоёй острой, мятой перечной будто по запястьям всем помазав. И свечи теперь золотым горят, корзинки фруктов мягко подсвечивая. Меня мутит от людей улыбающихся. Я не знаю, куда девать неуклюже длинные руки, как голову вжать, чтобы не заметили. Праздник долгой ночи гонит меня тёмными коридорами Хогвартса.       И как символично, под двенадцатый удар, я открываю дверь к зеркалу Еиналеж.       Сердце стучит в такт тихому щёлканью секунд, бьёт и, словно сквозь свитер, присланный мамой-Молли, светится. Дверь тяжёлая, холодная. И, уверен, обвешана кучей сигналок. Но никто не появляется через отсчитанные медленно сотню, другую. Взгляд отрываю от пола, на который свалился, сразу в зеркало уперевшись.       Желудок крутит. И сердце, кажется, кто-то сжал.       Я вижу образы размытые, но так легко считываемые. Слёзы горят по щекам. Мама улыбается, зажимает меня-Рона в объятьях, щипает за нос и сестру младшую, чёртову дылду, тащит к нам. Она брыкается, юлит. А папа смотрит на это лениво довольный. Чтобы всех гурьбой схватить.       Я. . .       Я очень хочу услышать их. Вспомнить. Со мной сейчас поблёкшие только образы, смутные воспоминания звучания и манеры жизни. Пальцы сквозь зеркало не проходят. У Рона-за-зеркалом лицо светится. Я тру слёзы.       Он счастлив. Увлечённо о чём-то говорит и остаётся услышанным. Его не жмут, дают свободу. И у меня чешется нечто в груди.       Ноги горят бежать. Дальше от чёртового зеркала, камня, Поттера и собственных желаний. Это глупо. Я мёртв. Сбой в работе эскалатора.       Жуткая давка и паника.       У Перси, должно быть, дыхание сбивает, когда я падаю на него. И хватаюсь. Снова. Цепляюсь за голубой свитер, который он всё же надел, так отчаянно кажется в секунду — словно снова после кошмара с говорящими головами Фреда и Джорджа. Мне страшно. И даже не знаю почему. Внутри что-то заходится в бешеном стуке, писке, звоне тонких колокольчиков. Выдыхаю неровно, судорожно ответившему на отчаянное объятье Перси в шею. Самый старший брат. Честолюбивый дурак. Мой лучший и единственный брат. От него не хочется отшатнуться. Только вжать в себя, раствориться в нём. Чтобы в тепло. В знакомое, в крепость зайти и вздохнуть свободно. Перси волосы перебирает, шепчет что-то.       Я расклеиваюсь.       Утром Перси это не комментирует. Садится на край стола, отгораживая собой меня от остальных. Глаза щипет от него. Дурак. Мой родной дурак. Нет, думаю весь день, что от него я не откажусь. И от мамы-Молли. Сижу в сугробе около кромки Чёрного озера, а на варежках словно вижу горящие нити. От них никогда не отрекусь. Сдохну, натурально себя вскрою если такое случится. Это страшно. Ведь, честно, одиннадцать лет верить легко было, что ни к кому так привязаться не удалось. С братьями старшими могу оборвать всё, ничего не отзывается внутри. С Джин у нас никогда не клеилось ничего. Артур ходит восковой, с постной рожей. Последние пару лет он совсем стал дурной. Я ни за что не смогу бросить Перси и маму-Молли.       Но, почему?       Мне в затылок прилетает снежок. Джордж как олень сверкает красным носом, падает рядом и в шутку бросает рыхлый снег в лицо. Что ужасно, к близнецам у меня совершенно ничего нет. Как и к Чарли. Но его-то я видел от силы четыре года. А Фред за меня переживает отсутствие контакта. Джордж проще в этом. Он улыбается, шапку на нос мне натягивает и плюхается в снег. Дурак. Но внутри ничего не колышет.       "Будь честным хотя бы с самим собой"       Я не хочу, чтобы он или Фред умерли. Потому что возможно не только из-за того, что мама-Молли и Перси будут страдать. Возможно, я недостаточно честен с собой и к ним привязался. Звучит как ночной кошмар.       Он скоро утаскивается галдящими Ли и Фредом. А я опять остаюсь наедине с собой и мыслью заевшей на Артуре да предательстве крови. Вспомнить, в какой момент из папы-Артура или хотя бы отца он превратился в пренебрежительное Артур, сложно. Вот он грозный, серьёзный, на похоронах своей матери. А вот убегает от семьи в гараж. Больно, за маму-Молли отчаянно смотрящей ему в сутулую спину; за Перси, не замеченного отцом опять. Вот он учит меня бить доски, показывает даже, как чертить. И у меня смех от его тёплой магии искрами шутливыми по лицу щекочущей. А вот он едва наскребает близнецам на сбор в Хогвартс и исчезает в мусоре маггловской техники.       Я не могу обвинять его в чём-либо.       Но как же хочется.       Дамблдор вечером передал письмо и хитро прищурился. Не злобно. Скорее успокаивающе.       Билл пишет, что он ищет среди сквибов кого-нибудь кто поможет. И ни слова о снятии кровного проклятья. Поттер окликивает меня, когда жгу письмо. Я ухожу в комнату. Подарки, кстати, вскрыл только от мамы-Молли и Перси. Остальные спрятал на дно сундука. Они жгут. Понятия не имею, почему Грейнджер и ещё кто-то мне дарят.       Я отправил им письма с благодарностью, поздравлением и цветами сорванным из теплиц дальних, что заросли совсем. С припиской,

Пожалуйста, больше никогда мне ничего не дарите.

Шестой Уизли.

      Январь снежный, гуще на события школьные. Так говорит Грейнджер. Я молчу, разворачиваю шоколадную лягушку, которую вручила мадам Помфри после крайнего визита. Глупый шоколад выпрыгивает. Кто-то из Райвенкловцев вскакивает. На карточке Фламель. Прелестно, просто,       Неописуемо.       Я Грейнджер в ладонь кладу карточку и ухожу из большого зала. В след слышу своё имя, топот. Прячусь в нише. Они пробегают мимо. Не хочу я лезть в это. Еиналеж, Реддл, избранство. Если спросят, скажу лучшую байку, что разошлась по школе — Цербер охраняет пенсию Дамблдора. Он сам на неё весело рассмеялся в бороду. Малфой хмыкает. По гобелену символически стучит и вздыхает. Я вжимаюсь в стенку. Кажется, он говорит нечто вроде "опять". И, пока шарюсь в сумке, слышу шорох.       Он садится рядом.       Ниша маленькая, а я у мамы-Молли долговязый и очень не малогабаритный. Малфой тоньше. Но всё равно мы странно переплетаемся. Он палочку к своим губам прикладывает, смотрит в щель между гобеленом и стеной: мимо пробегают Крэбб-и-Гойл, Панси шаркает злобно. Смешно. Он фыркает — от пыли, Уизли, — отдаёт маленький мешочек с пастилками и шепчет, сверкая серыми глазами, что я задолжал ему оплату.       На кухне малыш Малфой сбрасывает аристократичное дерьмо и очень по предательско-кровному ест горячий штрудель руками. Эльфы крутятся между нами, охают, хлопают в ладоши и жалуются на таких тощих волшебников. Болванчиками друг другу кивают, что юные господа волшебники должны есть больше. Я в шутку, вспомнив глупую мысль из той жизни, спрашиваю, можем ли мы зависать у них, когда вздумается. В ответ ставят большую кружку чая и очень яростно кивают. Малфой попёрхивается. Я стучу по спине и мельком думаю, а такое слово-то, 'попёрхивается', существует? Малфой учтиво говорит, что он по девочкам. Я говорю, что не хочу лезть в это болото. На том и сходимся.       Полная дама, стоит сказать, очень нежная душа. Потому и уговорить её не сообщать о моих бегах МакГонагалл сложно. Одно утешение — печенье вкусное, а нотации не читают.       Имболок выпадает с пятницы на субботу. Я честно его просыпаю.       Не хочу говорить, что это как-то связано, но. Но именно в ночь с первого на второе февраля я чётко устанавливаю мысль: мордредово предательство крови стащу со всех на себя. Осталось только найти книги, ритуалы или что-нибудь этого рода, чтобы провернуть идею. Стану сквибом, так и ладно.       Вплоть до дня рождения всё идёт мирно. До Гриффиндора начинает доходить, что я не люблю касаний и общество. С Грейнджер отношения провисают, но у меня только пропадает тягость. Хватает проблем с увеличивающейся нагрузкой. Ещё и рецепты зелий сейчас усиленно заучиваю. В библиотеке медленно двигаюсь по книгам. Но есть ощущение, что пока мы не попадём на Гриммо, ничего не узнаю. Я хлопаю громко книгой. Усталость тянет на дно. Хочу домой, в объятья мамы, голос папы и неуклюжую заботу сестры.       Я так иногда хочу сдохнуть.       Но это ещё глупее, чем строить садовым гномам дом. Грейнджер над головой говорит, что я красный как галстук.       Конечно, падать на стол не самое приятное. Видеть Грейнджер, Поттера и Лонгботтома вместе страннее. Дежурно дёрнуть губами от крепкой хватки за локти очень стрёмно. Где палочка?       Троица садится кругом и, как чистокровного — Лонгботтом пятнами краснеет, но говорит, что этого не знает, — спрашивают за войну с тем-кого-нельзя-называть. Очень удобно, что меня держат.       Не очень весело, что это первого марта происходит. Не то чтобы я кому говорил, когда день рождения. А вспоминать как мама-Молли душераздирающе рыдала Дамблдору в мантию тем более. У меня ком в горле встаёт. Эмоция какая-то трясёт. Злость или печаль? Страх? Гнев? Я не знаю. Стол переворачивается и книги взлетают, но, рук совершенно не чувствую. Меня так задевает чужая, притом прошедшая относительно давно, война? Я ведь, ну, даже не потерял там никого.       Что за дурость вообще?       Мадам Пинс выгоняет нас всех. Я, конечно, сбегаю. Только вот удовольствия совсем нет. Мозг горит от этой мысли — меня задело воспоминание о чужом страдании. Пенелопа Кристал пытается поймать, а потом в след кричит, что расскажет Перси. Ну и пусть. По жухлой траве и через нерастаявшие кучки снега добегаю до Чёрного озера. Кажется, придётся переписывать начатое эссе по зельям.       Вода успокаивает. Что абсурдно, если вспоминать, как страшно когда она близко к глазам. Ветер дует тёплый с озера. Остров на котором Хогвартс вообще-то небольшой, мало населённый, меньше трёх тысяч магглов, при том, что очень мягкий климат. Волшебники местные стараются его поддерживать в своём удовольствии.       Мозг опять пытается соскочить с проблемной мысли на что-то левое. Ладно. Ладно, Рон, давай, вцепись в волосы и подумай, почему ты так реагируешь?       Нет, гормональная перестройка, конечно, хорошее оправдание. Но если быть честным?       Я всё ещё отрицаю себя как Уизли.       Только вот имени того, с которым двадцать лет прожила, не вспомнить. Вся та жизнь угасшими красками кажется. Дурацкий Еиналеж очень чётко показал рассеянную семью. Я просто не хочу это признавать, да? Двенадцать лет. Треть жизни, ужас.       Глупый день рожденья, глупые вопросы. Не хочу в себе копаться.       Я сижу, пока солнце не уйдёт под Чёрное озеро. Просыпаюсь под боком Перси. Может быть, думаю сонно, стоит попытаться. Что, уже не помню. Сон тянет шумящим серебром под толщу воды. Жёлтые груши каплями солнца всплывают.