Покалеченный

В комнате темно. Слабо трепещущий огонёк последнего промасленного фитиля в лампаде потух всего пару минут назад. Последние лучи заката догорели почти пять часов назад и из приоткрытого окна тянет холодом, смешанным с тяжёлой тропической влагой. То ли утренняя роса, то ли приближающийся дождь, он оседает на разбросанных по полу тонких листах - изрисованных и перечёркнутых красной пастой. От них, промокших, останутся едкие пятна. К ним добавится неприятно пахнущее спиртом пятно дешёвого вина. Бокал безмолвно лежит у стены. Пока ещё горел крохотный огонёк, вмятина отражала его, обиженно блестя медным боком. Рядом блестели разбросанные цветастые осколки, среди которых наравне сверкали самая дешёвая бижутерия и чистое золото. Стеклянная шкатулка проводила свои последние мгновения тонким, пронзительным звоном, разлетевшись на жёлтые, зелёные и голубые частицы витража, усеивая пол. Кавех сидит, склонившись, над очередным чертежом для заказчика. Дедлайн уже через три дня, но Архитектор не может заставить себя прочертить ни единой линии. Кавех чувствует себя шкатулкой - развалившийся на крохотные блестящие кусочки трёхмерного пазла. И знает, что если даже найдётся рука, способная собрать их все воедино, многих будет не хватать. Пустые места будут зиять мрачными багровыми провалами, деталями пазла, который уже никогда не будет собран. Деталями человека, который уже никогда не будет целым. Сколько бы не сверкал в бессильной тревоге нежный и ласковый зелёный Дендро на его бедре, обвивая тело лианами: душащими, давящими, заставляющими швы оставшихся деталей расходится с тихим лопающихся звоном струн. Глаз Бога на его бедре - благословение проклятие - напитан личной силой Архонта. Ни для кого Нахида не делала подобного, кроме него. Никто из них не нуждался в защите - Мир мог попытаться идти против них. И Мир бы содрогнулся. Но Кавех воюет сам с собой. И проигрывает эту битву. Каждый из них, на самом деле, но Кавех - Кавех погряз сильнее прочих. Ближе всех подошёл к опасной черте поражения, из-за которой его уже несколько лет подряд манит своим вечным сиянием Ирминсуль. Сны для него тоже стали проклятием. Проклятый Глаз Бога настолько опостылел, что Кавех швыряет и его в стену. Он не может винить Нахиду в том, что силы, куда выше её самой, выбрали его своей... Целью? Жертвой? Игрушкой? Кавех не знает, что он такое и зачем ему это доказательство и силы, и бессилия - он знает только, что Нахида плачет после его ухода, потому что не может забрать себе его - всех их - боль. И им всем одинаково горько, но по разным причинам. С улицы доносится несмелый стук первых тяжёлых капель о черепицу. Ночная прохлада стремительно отсыревает под набирающей силу дробью - на ночь нужно закрыть окно, иначе утром, когда взойдёт в предрассветом мутном мареве солнце, в доме, как и на улице, будет не вздохнуть от горячей духоты... Вместо этого блондин поднимает горящие, воспалённые глаза на стену, где висят многочисленные наброски. И тот самый среди них. И с годами Кавех всё больше уверяется, что не ошибается в своих идеалах: Мир не восстаёт против тех, кто глуп и несёт ему свою глупость на блюдечке. Кавех не знает, но чувствует - чувствует всей своей душой, так близкой подошедшей к оплоту вечного бесконечного знания: его иделы прекрасны, но разрушительны. И Кавех сам позволил им разрушить себя. Алькасар-сарай. Его величайшее детище и величайшая из ошибок. Кавех думал, что создаёт Дворец, но оказалось, что это Дворец создал Архитектора. У Архитектора нет имени (только лживое - Светоч Кшахревара), нет лица (идеальная фарфоровая маска с милыми ямочками - фасад для гниющей проспиртованной плоти), нет семьи и друзей, нет места, в котором его бы ждали и были рады видеть - нет д-о-м-а. Архитектор существует как идея - как идеал. Кавех почти не существует, даже как обыкновенный пьяница. Он думает. Думает. Нахида, вероятно, знает, о чём он думает, но молчит. Не пытается переубедить его, а это говорит почти обо всём. Глаз Бога получают не за заслуги. Не за подвиги и стремления. Глаз Бога - признак страдания. Не пережитого и не предстоящего - вечного страдания на бренной земле. А для некоторых - ещё и ранняя смерть. Сайно почти наверняка уйдёт раньше всех них. Уйдёт глубоко в Пустыню - туда, куда заведут его миссия и долг, и откуда уже не сможет вернуться. Утонет в песках, и им даже нечего будет похоронить. На самом деле, они даже не узнают, что он мёртв, пока не появится новый Судья. Если его появление вообще возможно, иначе Генерал Махаматра останется просто очередным странником, затерявшимся в бесконечных песках на долгие годы, прежде чем его действительно признают погибшим при исполнении долга Матры. Поэтому Кавех с таким ужасом переживает каждое сообщение о новой миссии. Поэтому с нетерпением ждёт возвращения друга. И с ужасом замечает, что миссии стали длиться всё дольше, а Сайно возвращался всё более усталым и, нередко, раненым, что добавляло седых волос Тигнари. Кавех знает, что тот день, когда Махаматра уйдет в последний путь не за горами. Не ближайшие три-четыре года, но почти наверняка следующее десятилетие. Это разрушит Тигнари изнутри так, как не смогла ни Академия, ни история Коллеи, ни жизнь в вечном ожидании пустынного странника в джунглях. За окном уже настоящий ливень, проливающийся, должно быть, слезами Гидро Дракона, скорбящего об этом несовершенном мире. На фоне шёпота падающей воды плохо, но всё-таки слышно, как с мокрого каменного забора в кусты падает кошка. Животное недовольно мявкает и пыхтит, с тихим хрустом проламывая себе путь из их скромного палисадника... Тигнари тоже может покинуть их довольно рано. Валука-шуна, легендарные слуги Богов, нашедшие своё спасение в джунглях после смерти Царя Дешрета - долгожители. Кавех знал это, так же как знал, что Лесной Страж уйдёт вслед за ними - за Архитектором и Махаматрой. Одинокий, даже когда в компании, вечно ожидающий возлюбленный, с загубленной репутацией, страстью знать и приёмной дочерью на попечении. Возможно. Только возможно, именно Коллеи и удержит его, когда кто-то из них - Кавех или Сайно - уйдёт в вечность. Но врядли надолго. В конце концов, рано или поздно все дети хоронят своих родителей - Тигнари знает, что это в порядке вещей. Не в порядке - когда наоборот. Но, конечно, всё может начаться с самого Архитектора. Вернее не так: уже началось, потому что Кавех и есть Архитектор - тот, кто никогда не существовал, никогда не жил и слишком много после себя оставил. Архитектор - буквально мертвец, который поглощает Кавеха день за днём. С каждым проектом, в который вложено слишком и недостаточно, душа Кавеха истаивает, словно расставаясь каждый раз с кусочком себя. Когда Кавех в детстве мечтал об искусстве и грезил будущим, он не думал, что сам станет искусством настолько буквально. Почему Кавех говорит о всех, но не называет Аль-Хайтама? От одной мысли о нём, одного его имени достаточно, чтобы у Кавеха заболело сердце - последние его кусочки, которые он бережно хранил, не смея вложить вместе с очередным проектом в чужие руки. Безэмоциональный Секретарь и Великий Мудрец, не признающий авторитета никакого, кроме авторитета Устава. Хайтаму не были знакомы эмоции, он не просто не понимал других людей, он не понимал даже себя. Там, где начиналась в его голове область эмоций, упорядоченная по алфавиту библиотека превращалась в одно сплошное полотно абстракциониста. В искусстве Хайтам понимал ровно ничего. Дождь, вторя всё усиливающейся боли Кавеха, согнувшегося на стуле , подтянув колени к ноющей груди, зашуршал громче, почти оглушая поток губительных мыслей. Люди смертны. Внезапно смертны. Но из них четверых Хайтам словно бы в самой безопасной зоне: нет рисковой работы, пока не приходится мимоходом свергать с трона тирана, конечно; нет сводящей с ума чувствительности, нет разрушительного самопожертвования. Нет любви, в том её понимании, в каком потеря возлюбленного разрушает сильнее падения Селестии. Хайтам одинок. Бесконечно одинок, потому что не понимает людей, а они не способны понять его. Они не чувствуют так, как Кавех; не относятся с пониманием, не предлагают помощь, как Тигнари; не идут на близкий контакт вопреки, как Сайно. Хайтам проживёт долгую, размеренную жизнь после их смерти. Но эта жизнь будет лишь существованием заведённого механизма: дом-работа-библиотека-таверна-дом-работа-таверна-дом-работа-библиотека-дом-работа... Бесконечное повторение, вечный цикл без шанса на спасение, как было во время Сансары Саберуза. Не будет больше спаррингов с Сайно, на которого можно выплеснуть и скопившуюся бурлящую в груди желчь, и злость, и ярость, скрестив мечи в безобидном, но яростном танце. Не будет долгих разговоров с Тигнари о чём угодно - учёный искал любых знаний, а не только о нежно любимых флоре и фауне - за столом с чашечкой успокаивающего чая и мисочкой свежего домашнего варенья. Не будет Кавеха. С Кавехом... С Кавехом Хайтам мог всё: злиться до крика и уличной брани; смеяться до боли в животе, растягивая губы в такой красивой, но редкой улыбке; плакать. Потому что Кавех не осуждал. Не успокаивал. Кавех считал, что плакать не зазорно, когда хочется, а даже если вдруг и не хочется, но плачется - тоже не зазорно. Значит, так нужно. Они спали. Иногда нежно, иногда жёстко, быстро, медленно, утром, вечером, ночью, в ванной, у окна, на диване прямо в гостиной и на кухонном столе. Горели в объятиях друг друга страстью, которая пугала Хайтама, когда он был один, но никогда - с Кавехом. Когда они все - Кавех, Сайно и Тигнари - уйдут, он не совершит чего-то настолько нелогичного, как самоубийство. Даже, если Тигнари покажет ему дурной пример, он просто продолжит жить так, словно их и не существовало. Но они были. И это будет причинять ему бесконечную боль глубоко в душе, и Кавеху не нужно слышать соблазнительный шепот Ирминсуля, чтобы знать: Секретарь не справится с этой скорбью. Все говорили, что Цветок Скорби - тотем для Архитектора, но это не так. Всю долгую жизнь именно Секретарь - бездушный набор функций - будет скорбеть и разрушаться из-за этой скорби, с которой никто не подскажет, как справиться. Конечно, думает Кавех, глядя на распахнутые створки, под которыми медленно, но верно собирается приличная лужа мутной дождевой воды, люди смертны внезапно. Это значит, что и Аль-Хайтаму на голову может упасть книга острым углом с железной набойкой. И Тигнари может повстречать тигра Ришболанда на узкой лесной тропе при регулярном обходе давно знакомой территории. Сайно не могут смертельно ранить, но и он не застрахован от несчастного случая. Или от отравления - политика неподкупного суда Генерала Махаматра давно поперёк горла у некоторых высоких лиц. Кавех... Просто слушает, прикрыв глаза, как за грохотом дождевых капель ему начинает петь очередную песню Ирминсуль. Хранилище истории, оно знало все песни мира, но всегда выбирало для него колыбельные, под которые Кавех каждую ночь бесконечно долго шёл в противоположную сторону, но всегда, всегда приходил к сверкающим нежной зеленью корням Мирового Древа. А оно продолжало петь ему колыбельные. Между цветных осколков стекла и металла, наполовину внутри погнутого бокала в ночной тишине мягко мерцал Глаз Бога. Его благословение и проклятие. Его сердце, подобно Гнозису Архонта, и его погибель, предрешённая кем-то свыше. Утром Кавех, протрезвев, потянется, костеря на чём свет стоит больную спину, откровенно напрашиваясь на массаж от Хайтама с его сильными, чуткими руками. Шлёпнет босыми ногами по ещё влажному с ночи полу, не удосужившись бросить сверху даже уже несколько ночей не используемое одеяло. Притормозит у стены, где так и останутся лежать кучкой сметённые в сторону осколки, и подберёт свой Глаз Бога, прикрепляя на законное место на поясе. В конце концов, в их возрасте уже поздно отказываться от своих идеалов. Особенно, когда несомненное доказательство их незыблемости издевательски подмигивает нежно-зелёным светом...