Последняя надежда

— Ешь.       Нагито снова уклоняется от ложки, когда Хаджиме вновь тычет ей ему в лицо.       Хината предпочел больше не заводить разговоры о неудавшейся попытке самоубийства, и на утро оба благополучно забыли о неприятном ночном споре. — Комаэда, ешь, или я буду впихивать в тебя еду насильно.       Акане запрягли в доставщики, но она с радостью бегает от ресторана и до домика Нагито, до сих пор радуясь, что ей не приходится за ним присматривать. Соня заносит с аптеки разные медикаменты, давая Хаджиме советы о том, как лучше бинтовать раны. А что насчет Фуюхико и Казуичи... Они служат моральной поддержкой. — Я не хочу, — Комаэда отмахивается от Хинаты, и ложка со звоном падает на пол, размазав по полу пятна подливки. — Мне повторить тебе еще сотню раз?       Хаджиме ныряет за упавшей ложкой и, протирая ее салфеткой, набирает новую порцию обеда. — Ты ничего не ел со вчерашнего утра, Комаэда, — Хината понижает голос на угрожающее шипение. — Хочешь мне тут голодовку устроить? Не выйдет.       Он жестко схватывает подбородок Нагито, сильно сжимая пальцы и открывая его рот. Тот пытается отбиться от несчастной ложки, но хватка Хаджиме так сильна по сравнению с жалкими остатками сил Комаэды, что тому все же приходится проглотить еду. — Хочешь повторить или будешь есть?       С горем пополам накормив Нагито, Хината засобирался в ресторан на встречу с остальными. Все-таки они там точно сойдут с ума от подозрений, если не узнают, что инициатором сего происшествия был сам Комаэда, а не кто-то из них. — Я скоро вернусь, — заключает Хаджиме, задержавшись в дверном проеме и пристально всматриваясь в спину лежащего на кровати Нагито. — Пожалуйста, не занимайся всякой ерундой, лучше просто поспи, — не наблюдая совершенно никакой реакции, Хината собирается уходить, напоследок бросив лишь пару умоляющих слов. — Я серьёзно, пожалуйста, Комаэда...       Лишь только дверь за его спиной закрывается, Нагито спешно проводит вычисления. Если путь туда-обратно у Хаджиме займет минут десять, и еще около пяти-десяти минут он проведет за разговором с остальными, то в распоряжении Комаэды есть пятнадцать-двадцать минут. Он с трудом поднимается на ноги и, пошатываясь на каждом шагу, добирается до шкафа. Пошарив по полкам лишь пару секунд, он успешно вынимает оттуда небольшое лезвие, спрятанное меж страницами старой книги. Снова устраиваясь на кровати, Нагито в последний раз осматривает нетронутую ниже плеча левую руку, а затем с некоторым наслаждением проводит по коже острием. Боль почти не ощущается, зато на неглубоком порезе выступают капельки крови, затем медленно скатывающиеся по руке. Резь в ранах доставляет облегчение, и Комаэда выдыхает напряжение. Прежде чем перерезать сонную артерию, Нагито тешит себя мелкими развлечениями. Удача, неудача... Его все так уморило. Неудачное самоубийство обернулось удачей с Хаджиме. Порой даже казалось, что удача с ним стала гораздо крупнее минувшей неудачи, ведь уже два дня Хината был неотлучно рядом, а ночью, после случившегося инцидента с ядом, с силой сжимал край его футболки и почти не спал всю ночь, чтобы не проморгать новую попытку Комаэды. Как же сильно Нагито боялся погубить любимого Хаджиме новой неудачей. Но теперь этого не случится, верно? Раз все узнают, что он сам сделал с собой это, то, наверное, не станут винить в его смерти Хинату?       Нагито почти завершает свое прощание с жизнью, в последний раз проведя перевязанной рукой по спальному месту Хаджиме, как вдруг дверь резко распахивается, и тот, не успев даже опомниться, забегает и выхватывает несчастное лезвие прямо из рук Комаэды, не предоставляя ему никакой возможности удивиться. Но... почему он вернулся спустя всего пару минут? — Ты... ты... да ты издеваешься надо мной! — Хината кричит так громко и много, что Нагито не успевает переварить и половину его слов. — Даже двенадцати часов не прошло, как ты снова хватаешься за любую возможность! Это ведь уже третья попытка за сутки!       Комаэда слушает и слушает, как слова неустанно льются изо рта Хинаты целым потоком. Он напряженно молчит. — Ну и что ты молчишь? — снова взвивается Хаджиме, и на секунду Нагито чудится, что он слышит в его голосе боль. Наверное, рассудок все же помутнел. — Зачем ты делаешь это?.. — А почему ты решил, что я убью себя?       Теперь молчит Хината. Он сверлит его взглядом, и тот старательно пытается уклониться. — Ты бы не остановился на этом, я вижу тебя насквозь, Комаэда, — Нагито усмехается, но на деле ему совсем не до смеха. Особенно, когда он видит, как Хаджиме сжимает кулаки так сильно, что, кажется, сейчас тишину комнаты прорежет хруст костей. Ему совсем не хотелось злить его, просто... просто так было бы лучше. Для них обоих. — Довольно похвально для резервного отделения, — он наблюдает, как задергались мышцы на лице Хаджиме. — Молодец, Хината-кун.       «Однако ты не знаешь, какие цели и мечты вьют гнезда в моей голове, — мысленно заканчивает Комаэда. — Если бы ты только знал, как много я о тебе думаю... Если бы знал, что я делаю это и ради тебя тоже... Наверное, ты бы никогда не понял меня.»       Прошло уже несколько суток. Хината все же сходил в ресторан и что-то обсудил с остальными. Каждый новый день в точности повторяет предыдущий. Утром перевязка как старых, еще совсем открытых и кровоточащих, так и новых, уже заживающих ран. Обычно бинты и вату разбавляют болезненные крики и море слез, впоследствии сопровождающиеся ничем не помогающим шепотом Хаджиме. Далее следует почти насильный прием пищи, но, кажется, Нагито перестал так сильно сопротивляться, и эта часть дается куда легче, чем смена повязок... Каждый день, каждый час, каждую минуту и секунду они вместе, и Комаэда рад этим мгновениям, даже если Хината чувствует отвращение. Однако долго так продолжаться не должно... Все однообразно, начиная с их первого общего дня. Кроме... кроме того, что у Нагито уже не осталось способов оборвать жизнь, а вот желание не утопить Хаджиме в водовороте следующей неудачи росло как на дрожжах. Кажется, он избавился от всех опасных вещей, что только были в домике везунчика, и теперь тому было некуда деваться, кроме как сдаться. — Тебе ведь надоело сидеть дома, да? — внезапно выдал Хината. Он, сидя на принесенном стуле, пролистывал книги из полок Комаэды, пока тот битый час лежал и сверлил взглядом штукатурку на потолке. — Может, прогуляться хочешь? Соня говорила, что подышать свежим воздухом было бы те... — Хочу, Хината-кун, — не дослушав отвечает Нагито. — Но доставлять тебе хлопот охоты нет. Я... я не смогу дойти сам.       Хаджиме молчит пару секунд. Комаэда уже давно не слышал никаких звуков, кроме его голоса. Ощущение было подобно тому, будто они изолировались от целого мира, оставшись совершенно одни. Наедине... Эта мысль одновременно пугала и приятно будоражила. Если в мечтах Нагито мог представить себе желанную сцену, то реальный Хината ни за что и никогда не стал бы следовать его сценарию. Оставалось лишь молчать и надеяться на сны, где Хаджиме всегда был рад Комаэде. — Я помогу. — А? — Я помогу тебе, — повторяет Хината. — Правда мне придется сопровождать тебя все время, — он неловко чешет затылок, пытаясь чем-то занять руки. — И даже если я тебе неприятен, у тебя нет выбора, — Хаджиме улыбается, наверное, впервые за эти дни, и Нагито чувствует, что за эту улыбку он готов отдать все.       Хината тянет ладонь, помогая Комаэде подняться, а затем кладет его руку себе на плечо и бережно держит, пока тот с приложенными усилиями встает на ноги. Нагито шагает мучительно медленно, но Хаджиме упорно терпит его скорость, крепко придерживая, когда тот начинает хромать или спотыкаться. Комаэда старательно пытается не висеть на Хинате, но на каждом шагу его кусает боль, и ему приходится до побеления костяшек впиваться пальцами в его плечо. Тогда Хаджиме принимает решение на дополнительную опору, и с некоторым смущением опускает свободную ладонь на худую талию Нагито. Порой он шепчет, что все в порядке, и наконец они почти достигают заветного пляжа, когда на горизонте вырисовываются... Фуюхико и Казуичи? Переговариваясь о чем-то интересном, они вели диалог, порой превращавшийся в некую дискуссию. У обоих в руках были бутылки с напитками, взятые, наверно, из пляжного домика. И как только Сода намеревается глотнуть газировки, его взгляд натыкается на парней. Кузурю все еще увлеченно что-то доказывает механику, как вдруг тот распыляет целый фонтан только что набранного в рот напитка. — Ебать, ты че творишь? — теперь Фуюхико повышает голос так, что он добирается до ушей Нагито и Хаджиме.       Казуичи пялится на них круглыми, как целые блюдца, глазами, а затем эту картину лицезреет и якудза. — Че за...       Комаэда сглатывает противный ком в горле. Желания видеть одноклассников сошло на ноль, он уже слишком привык к компании Хинаты. — Мы... может, повернем, пока не поздно? — шепчет он, не отрывая взгляда от удивлённых друзей.       Хаджиме тихо вздыхает, он тоже уже предвещает, каким будет разговор. — Поздно, — слышится в ответ, когда Фуюхико и Казуичи уже быстрыми шагами сокращают дистанцию. — Привет, ребят. — Здоро́во, чего у вас случилось? — спрашивает Кузурю, пытаясь не обращать внимания на хихиканья Соды и то и дело кидая странные взгляды на Комаэду. — Куда тащитесь?       Нагито чувствует, как напрягается Хината, да и он сам сейчас напряжен донельзя. — Проветриться вышли, — отвечает Хаджиме. — На пляж идем.       Механик растягивает долгую «а-а-а», после чего кидая взгляд на Фуюхико. — Понятно, ха-ха, — кивает он, расплываясь в не очень хорошей улыбке. — Просто издалека казалось, что... — он замолкает на полуслове, когда Кузурю пихает его в бок. — Че? Ты же сам это сказал! — Блять, завали ебало!       Наблюдая начинающуюся ссору, Хаджиме пытается привлечь к себе внимание. — Эй, мы тогда пойдем, — и с этими словами он молча ретируется подальше от Фуюхико и Казуичи...       Тихий плеск накатывающих волн, на капли разбивающихся о песчаный берег, успокаивал. С криками небо прорезали белокрылые чайки. Шумели небогатой листвой поддавшиеся ласкам ветра пальмы. Природа постепенно сдавалась воле наступающего вечера и утихала пред еще одной тропической ночью.       Хината молча сидел бок о бок с Комаэдой, и каждый пребывал в плену своих мыслей. Они сидели в тишине уже больше часа, и, наверное, ни одному не казалась эта тишина ненужной, неудобной. По крайней мере, Нагито искренне надеялся на это. — Спасибо тебе, Хината-кун, — зачем-то используя шепот, доносит он, на что упомянутый оборачивается к нему. — За что? — он тоже понижает голос, делая этот момент более близким, интимным. — За прогулку, за то что привёл меня сюда, за то что кормишь, терпишь, выхаживаешь, — перечисляет Комаэда. — За все. Спасибо.       Хаджиме отчего-то смущается и отводит взгляд. А ведь Нагито впервые был с ним так честен, серьезен и искренен... — Нагито... – почему-то произносит он, впервые называя везунчика по имени, и когда тот поворачивается к нему, замолкает.       Комаэда тоже молчит, вслушиваясь в шепот ласковой воды и сбивчивое дыхание Хинаты. Он ощущает, как сердце сейчас готово выпрыгнуть из груди от бегающего взгляда резервника, который он порой бросает на него. Нагито почти чувствует подступающие волны эйфории и сладкой истомы, но вместе с тем горячую липкую тревогу. — Нагито, я люблю тебя, — едва слышным шепотом лепечет Хаджиме, не отрывая глаз от глаз Комаэды. Тот чувствует так много и сильно, что, кажется, сейчас готов упасть в обморок от переизбытка скачущих внутри мыслей и с каждой секундой все больше возникающих желаний. Нагито хватает ртом воздух, ощущая как задыхается и как волна вины и стыда поступает к горлу. Время так замедляется, что перед глазами все медлительно мелькает отдельными кадрами. Наверное, на его лице сейчас отображается столько эмоций, сколько он не испытывал за всю жизнь. Желание обнять Хинату и прижаться к нему всем своим существом и каждой клеточкой тела кричит, рвет его на части изнутри, и он снова истекает кровью. Мягкие языки экстаза сменяются грубыми ласками привычной боли, разрывающих грудную клетку на части. Она смеется над Комаэдой, сжимая его уставшее сердце меж когтями. Так больно, что, наверное, он закричал, хотя в таком случае Хаджиме быстро привел бы его в чувства. — Я... — Нагито снова возвращается в реальность, осознавая, что на самом деле прошло лишь не более нескольких секунд, и Хаджиме все ещё выжидающе смотрит на него. — Ты мне противен, резервник.