Разлюбить тяжело (поддаться на предательство еще хуже)

Порез на шее Томаса перестал кровоточить. Наконец. Тереза сделала для этого все, что могла. Края раны покраснели — одна непрерывная линия, проведенная поперек его шеи, как будто красным фломастером, скрепленная аккуратными стежками. Она позволяет своим рукам немного побродить, проводя пальцами по его легкой щетине и родинке под ухом, по ровному подъему и опусканию его груди. Она поднимает взгляд на его лицо и видит, что его темные глаза открыты и наблюдают за ней, затуманенные наркотиками, все еще остающимися в его организме. Вероятно, наблюдает за ней уже некоторое время. — Это навевает воспоминания, — говорит он. На самом деле так и есть. Воспоминания о том времени, когда они все еще были вместе и будущее все еще выглядело светлым. Томас засыпает за своим столом или перед компьютером. Тереза будит его поцелуем в веки или проводит пальцами по подбородку. Воспоминания жалят, как соль на рану. Она отстраняется от него, как ошпаренная. — Не затягивай швы, — это все, что она говорит. Его талия пристегнута ремнями к каталке, запястья обездвижены по бокам. Он проверяет ремни безопасности. — Оковы? — Джэнсон сказал, что ты пытался сбежать. — Я не старался так сильно, как мог, — резко говорит он. — Джэнсон просто ведет себя как придурок. — Я доверяю его слову больше, чем твоему, — с горечью говорит она. — Учитывая обстоятельства. — Знаешь, я никогда раньше не лгал тебе, — он смотрит в потолок с мрачным выражением лица. — Это забавно. Я, передавая секреты ПОРОКа повстанцам, зная, что ты, скорее всего, никогда не простишь меня за это… и для меня стало важным, чтобы я никогда не переступал эту единственную черту. — И почему? — спрашивает она. — Я был эгоистом, — с готовностью признает он. — Я ненавижу лгать тебе, и у меня это плохо получается. — Итак, твоим решением было вообще перестать со мной разговаривать? — Я боялся, что ты взглянешь на меня один раз и просто узнаешь. Каким-то образом. Никто не знал меня лучше, чем ты. — Я думаю, ты доказал, что это явно неправда, — злобно говорит она, заставляя его вздрогнуть. Тереза закатывает правый рукав Томаса и пристегивает манжету для измерения давления к его предплечью. Она находит вену и очищает кожу антисептиком. После того, как область была стерилизована, она вводит иглу. Кровь течет через трубку в пакет для крови. Она вкладывает ему в ладонь шарик белой губки. — Сожми это. — Тереза… — Не надо, — она пронзает его холодным взглядом. — Ложь о недомолвке все равно остается ложью, Томас. — Я никогда не хотел причинять тебе боль, — говорит он глухим голосом. — Ты один из последних людей, которым я когда-либо хотел причинить боль. — Ну, ты это сделал, — резко говорит она. — Ты причинил мне боль больше, чем кто-либо когда-либо. — Мне жаль. — Нет, не говори так, — она качает головой. — Сожалеть означает сожалеть о том, что ты сделал — но ты не жалеешь об этом, не так ли? Томас долгое время не отвечает ей. — Ты помнишь, что я всегда говорил о том, чем мы занимались? — Ты сказал, что в некоторые дни казалось, что все, что мы делаем, это оттягиваем неизбежное. — И ты помнишь, что ты сказала в ответ? — Я сказала тебе, что единственный способ, которым все это стоило того — это найти лекарство. И мы нашли, Томас. — Нет, мы не нашли, Тереза, — его голос звучит устало. — ПОРОК не нашел лекарство — оно практически упало им на колени. Лекарство пришло не от кого-то из детей, которых мы отправили в Лабиринты или какие-то другие пытки, придуманные Авой Пейдж… все это время лекарством был я — единственный парень, которого ПОРОК не отправил в Лабиринт. — Он крепко зажмуривает глаза. Шарик из губки в его руке превратился в пыль. — Дети, которым повезло меньше… те, кто пострадал в Лабиринтах и лабораториях — что изменила их смерть? Тереза думает о субъектах, которых запирали на подуровнях, вводили сыворотку страха, чтобы вытянуть то ничтожное количество антител, необходимых для создания сывороток — что бы они ни увидели в своих головах, это заставило их кричать, рыдать и умолять. Она думает о смертях в Лабиринтах — тех, кого убили монстры Лабиринта, других — стихии… и тех, кто пытался покончить с собой. Как Ньют. Если Томас все это время был Лекарством, какое значение имели их страдания? Никакой разницы, думает она. Тереза смотрит на Томаса и видит, как в его темных глазах отражается все ее смятение и тоска. — Теперь у тебя есть лекарство, — тихо говорит он. — Ты можешь честно сказать, что оно того стоило? Она прерывает зрительный контакт, содрогаясь. — Мы не знали. Тереза меняет пакет с кровью на пустой. Кровь Томаса ощущается теплой сквозь пластик. — Я не ожидаю, что ты изменишь свое мнение, — говорит он, когда его кровь наполняет второй пакет. — Ты упряма. Ты отстаиваешь свои идеалы. Это то, что я любил в тебе. — Не говори это так, — она резко смотрит на него. — Как? — Как будто ты прощаешься. — Джэнсон захочет подключить меня к этой машине, ты знаешь. Я могу защитить тебя. Это вертится на кончике языка Терезы, но логика удерживает ее. Факт в том, что она не может защитить Томаса — не с Джэнсоном во главе. И со всем ущербом, который причинило Томасу его предательство, со всеми людьми, которые погибли, прямо или косвенно, из-за его действий, Тереза даже не уверена, должна ли она защищать его. — Кстати, о Джэнсоне, как он себя чувствует в последнее время? — Ты ненавидишь Джэнсона, — она искоса бросает на него взгляд. — Конечно, — бесцеремонно соглашается он. — Но он часто болел, не так ли? Ведет себя непредсказуемо? Когда ты в последний раз видела его без одежды с длинными рукавами? От его намека у нее кружится голова. — Ты не думаешь, что… Джэнсон? Он заражен? — она думает о безумном выражении лица Джэнсон, когда она сказала ему, что Томас — Лекарство. — Как давно ты это знаешь? — О, время, — сообщает он ей непринужденно. — Я повысил безопасность сывороток, так что ему становится все хуже и хуже без доступа к чему-либо из этого, — добавляет он с откровенным удовольствием. — Он берет на себя руководство ПОРОКа, — она чувствует легкую слабость. — Какой подходящий ответ на подобное заявление? — недоумевает он. — Поздравление? — Почему ты ничего не сказал? — Потому что я презираю его? — откровенно говорит он. — Потому что я предполагал, что он в конечном итоге саботирует себя? Выбирай сама. Но, по-видимому, симптомы его вспышки просто списали на его типичное психопатическое поведение. — Но теперь у нас есть лекарство, — говорит она, начиная успокаиваться. — Мы можем ему помочь. — Да, — он выглядит обиженным. — Здесь я просчитался. — Просчитался? — выпаливает она в ответ. — У нас даже не было бы этого кризиса, если бы ты не устроил убийство большей части нашего руководства! — Ее глаза наполняются слезами, но она не дает им пролиться. — Ты убил Аву, Томас. Ава! Она доверяла тебе! Она была тебе как мать! — У меня была мать, — язвительно говорит он. — И ПОРОК забрал все воспоминания, которые у меня были о ней. Они забрали мою настоящую мать, мою настоящую жизнь, даже мое настоящее имя. Я не понимаю тебя, Тереза — ПОРОК покопалась в наших мозгах и вытащил то, что им не понравилось… — Всем, чем мы являемся сейчас, мы обязаны ПОРОКу, — говорит она, дрожа от ярости. — Аве. Нашему образованию. Нашей безопасности. Нашим жизням. Наша цель. И да, даже наши имена. Почему это так ужасно? Без них мы не были бы теми, кто мы есть сейчас. Это бесполезно, безнадежно думает она. Они с Томасом всегда были слишком похожи друг на друга — оба своевольные, с железной волей и непреклонные. Это то, что всегда делало их такой хорошей командой. Тереза никогда не думала, что однажды увидит их по разные стороны войны. — Не трать зря время, Тереза, — кричит Джэнсон, заходя в лабораторию. Он хмуро смотрит на Терезу, когда она вынимает иглу из руки Томаса. — Это все? — Он кивает на два пакета с кровью. — Он потерял много крови, — напоминает ему Тереза, откачивая немного крови Томаса и начиная процесс дистилляции, двигаясь на автопилоте. Джэнсон усмехается. — Тогда купи ему упаковку сока, — он начинает кашлять. — Сколько времени это займет? — Недолго, — говорит Тереза. — Я признаю, Томас, ты застал меня врасплох, — Джэнсон подходит, чтобы встать над ним. — Нападение… резня, я бы сказал. Ты всегда казался мне таким… сентиментальным. Пролито так много невинной крови… это ужасно хладнокровно с твоей стороны. Улыбка Томаса — это не столько вспышка веселья, сколько блеск ножа. — Для данного определения невинности, — его голос соответствует голосу Джэнсона, сталь за сталь. — И если ты удивлен, то ты идиот — мы не совсем тихо объявили о себе. — По какой-то причине я ожидал, что ты будешь вести себя по-другому, — лицо Джэнсона багровеет. — Предатель ПОРОКа и брошенный своими друзьями — но нет, ты такой же высокомерный, каким был всегда. — Я верю в постоянство, — говорит Томас. Не провоцируй его, Тереза хочет умолять его. В долгосрочной перспективе Томасу будет только хуже. — Знаешь, что в тебе больше всего раздражает, Томас? — говорит Джэнсон. — Все эти годы ты всегда вел себя так, как будто ты особенный. Уникальный. — Он облизывает губы. — Чем-то отличаешься от остальных лабораторных крыс и тех, кто родился с даром. Превосходишь тех из нас, кому пришлось бороться за это, кто заслужил это. Джэнсон откидывает голову назад и смеется. Его голос звучит расстроенно. Волосы на затылке Терезы встают дыбом. Посреди хохота он снова начинает кашлять. Черная жидкость капает у него изо рта, и он нетерпеливо вытирает ее, пачкая подбородок. — И ты был, — лицо Джэнсона застыло в гримасе. — Ты был особенным. Ты был уникальным. Ава Пейдж однажды сказала мне, что ты надежда человечества — это такой позор, что она не смогла быть здесь сегодня, чтобы увидеть, насколько пророческими оказались ее слова. — Ты собираешься убить меня? — спокойно спрашивает Томас, сверкая глазами. — Убить тебя? — Джэнсон ухмыляется. — Нет, мы не хотим этого делать. — Он понижает голос, почти интимно. — Мы будем особенно заботиться о тебе. Мы сохраним тебе жизнь. Просто. Тереза сжимает в ладони флакон с голубой сывороткой — он меньше ее мизинца. Ей кажется, что ее кровь превратилась в ледяную жижу и медленно течет по венам. — А взамен ты подаришь жизни остальным из нас… тем, кого мы в любом случае решим спасти. Конечно, на всех этого не хватит. Придется сделать трудный выбор, — Джэнсон мрачно усмехается. На его белых зубах появились черные пятна. — Со временем вирус Вспышки сам себя выжжет. Вопрос только в том, кто останется в живых? И благодаря тебе, Томас, мы, наконец, можем выбирать — наше собственное будущее. Примерно в это время Тереза вонзает коническую вспышку в левую сторону его шеи — прямо в центральный нерв. Джэнсон рушится, как карточный домик. Томас смотрит на нее — он выглядит таким же удивленным, как и она. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но она поднимает руку. Его рот захлопывается со слышимым щелчком. — Помолчи, — огрызается она на него. — Почему? — Томас, будучи Томасом, не слушает. — Потому что я пытаюсь решить, развязывать тебя или нет, — мрачно говорит она. — Как бы мне ни было неприятно это признавать, Джэнсон прав в одном, — говорит он. — На всех не хватит, даже если ты выпустишь из меня всю кровь. Ты не можешь спасти их всех. — Но я могу спасти некоторых, — возражает она. — Лучше потерпеть неудачу, поступая правильно, чем преуспеть, поступая неправильно. Выражение лица Томаса смягчается гордостью, нежностью и чем-то еще, от чего у Терезы щемит сердце. — Прекрати это! — рычит она на него. — Прекрати так на меня смотреть! Я всего лишь делаю то, чего хотела бы от меня Ава. ПОРОК никогда не играл в Бога… Привязанность исчезает из его глаз, снова делая их жесткими и неприветливыми. — Забавно, — холодно говорит он. — Это все, что я, кажется, помню из того, что они делали. — Том, я не хочу начинать это снова, — говорит она, внезапно охваченная чувством усталости. В конце концов, они всегда ходят по кругу вокруг этой темы. — Если бы я отвечала за ПОРОК, — медленно произносит она, — ты бы доверил мне Лечение? Он бросает на нее испытующий взгляд. — Я думаю, ты справишься с этим лучше, чем Джэнсон. Или Ава, — его рот печально кривится. — Но то, что ты лучше Джэнсона и Авы, мало о чем говорит. Тереза проглатывает инстинктивную защиту от имени своего умершего наставника — это не будет продуктивно. — Люди умирают, — говорит она. — Мир умирает. Я хочу спасти как можно больше людей — и это означает использовать твою кровь для создания Лекарства… с твоим сотрудничеством или без него. Тереза смотрит на Томаса и видит не мальчика, из-за которого весь ее мир рухнул за одну ночь — она видит мальчика, которого знала и любила всю свою жизнь, мальчика, столь же важного для нее, как один из жизненно важных органов. — Это то, о чем мы мечтали с детства, Том, — мягко напоминает она ему. — Найти лекарство. Спасти мир. Удар. — Я не сбегу, — обещает он. Конечности Терезы немеют от облегчения, и требуется несколько неуклюжих попыток освободить Томаса от пут. Он ослаб от потери крови и нетвердо держится на ногах. Она позволяет ему прислониться к ней, пока он хрипит, его дыхание шевелит ее длинные черные волосы. — Иногда я задаюсь вопросом, где бы мы были, если бы Ньют никогда не пытался прыгнуть… — внезапно говорит он. — Если бы я никогда не терял веру в ПОРОК… насколько менее сложной была бы сейчас наша жизнь. И мы бы никогда не открыли Лекарство, думает Тереза. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что было бы, если бы ты никогда не встретил Ньюта? — говорит она. — Нет, — говорит он. — Никогда. Тереза кивает в знак согласия. — Я не знаю, что у нас будет дальше, — говорит она ему. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя или снова тебе доверять. Я не знаю, смогу ли я. Но я хочу попробовать, Том. Я хочу попробовать. — Я тоже. Именно тогда Тереза видит его, и ее глаза расширяются — молчаливая, устрашающе неподвижная фигура, стоящая прямо там, где он упал. Джэнсон поворачивается, и она видит черную слизь, сочащуюся из его ушей и глаз, носа и рта. Чудак дико и по-звериному визжит и бросается на Терезу. Он даже не пытается отобрать у нее Лекарство — его полностью поглощает дикое желание нападать, убивать и кусаться. Тереза ударяется головой обо что-то твердое, и ее мир взрывается от боли. Она чувствует зловоние изо рта чудака. Это все, что она может сделать, чтобы держать его дико щелкающие челюсти подальше от себя. Томас зовет ее по имени, его голос громкий и отчаянный. Затем чудак исчезает. Тереза слышит звук бьющегося стекла и зовет Тома, всего один раз. Она слышит единственный выстрел. Где-то раздаются голоса. Затем звук нескольких пар шагов становится все тише и тише. Тереза подтягивается, держась за ножку стола. Сквозь стеклянные стены лаборатории она видит тело Джэнсона, лежащее в коридоре, и Томаса, которого практически утаскивают двое мужчин в форме ПОРОКа — один из них прихрамывает. Ей кажется, что ее череп раскололся пополам. Слезы боли текут из ее глаз. Когда Тереза смотрит, как Томас уходит от нее, возможно, в последний раз, она знает, что он нарушает свое обещание не убегать и что он не вернется за ней — не ради себя, а ради Минхо и Ньюта, которые никогда в жизни не бросят Томаса в ПОРОКе. И Томас никогда не позволит ПОРОКу снова наложить лапы на кого-либо из них. Каждый дюйм ее тела болит, когда она неуверенно поднимается на ноги. Крошечный флакон с голубой сывороткой все еще зажат в ее кулаке, неповрежденный. У нее осталось две порции крови Томаса. Этого недостаточно. Но она справится — она всегда справляется. Пора приниматься за работу, думает она. Мир сам себя не спасет.