шрам, который я не могу обратить вспять (чем дольше он заживает, тем сильнее болит)

1 — БРЕНДА! ЧТО ЗА ЧЕРТ! Две девушки на кровати отпрыгивают друг от друга и хватаются за свою одежду. Томас хлопает себя ладонью по глазам. Его лицо горит так, что кажется, будто оно вот-вот расплавится. Это гораздо больше от его сестры, чем он когда-либо хотел видеть. — Почему ты не постучал? — сердито спрашивает Бренда. Он слышит шорох одежды, затем слышит, как она ударяется обо что-то твердое и издает мягкое, — Ой! — Почему я не… — Томас брызгает слюной. — Бренда, это моя комната! — Теперь ты можешь убрать свою руку, — огрызается Бренда. — Мы одеты. Стандарты приличия Бренды, должно быть, отличаются от его собственных, потому что, когда он позволяет себе взглянуть, на Бренде только брюки и лифчик. Томас поспешно отводит взгляд на ее… девушку? Подругу? Партнёршу на одну ночь? Девушка симпатичная, с длинными светлыми волосами, заплетенными в косу рыбий хвост, кожей цвета слоновой кости и мерцающими карими глазами, такими темными, что они кажутся почти черными. — Извини, — взволнованно произносит девушка, ее щеки розовеют от смущения. — Я Элизабет Соня Росс. Блондинка протягивает руку. Он смотрит на нее и живо вспоминает, где была ее рука всего несколько секунд назад. Он не берет ее за руку. — Элизабет? Красивое имя. Блондинка мило морщит носик. Да, она точно во вкусе Бренды, все верно. — Это бабушкино имя, — жалуется она. — Зови меня Соня. Сейчас — Что-нибудь есть? — тихо спрашивает Томас. — Я не знаю, — беспомощно говорит Соня. Кто-то снял с Ньюта его старую одежду и надел чистую: простые брюки на завязках и темно-синяя хлопчатобумажная футболка. Его глаза закрыты. Выражение лица расслабленное и умиротворенное. Его грудь равномерно поднимается и опускается в такт дыханию. Глаза Сони изучают его лицо — маленький вздернутый нос, высокие скулы, острый подбородок, форму лица, рта и бровей… пытаясь найти в нем что-то такое, что заставило бы ее вспомнить. Она не уверена, являются ли слабые признаки чего-то знакомого, которые она ощущает в груди, ее воображением или нет. О, она не сомневается, что Томас говорит правду. Но она не знает, что она чувствует по этому поводу. Она не знает, что она хочет чувствовать по этому поводу. В нем есть что-то вроде страха. Чувство собственной беспомощности. Ей кажется, что Томас сунул ей в руки уродливого плачущего ребенка и сказал: вот. Подержи его. Теперь это твое. Но Соня не хочет держать его, или смотреть на него, или признавать это. Она несправедливо считает, что была бы счастливее, не зная, что у ее брата истекает время жизни. Томас смачивает расческу с мелкими зубьями в неглубокой миске с водой, методично проводя ею по светлым волосам Ньюта, терпеливо распутывая отдельные пряди каждый раз, когда попадает в колтун, мозолистыми пальцами нежно проводя по его лбу. Это заставляет Соню чувствовать, что она вторгается во что-то интимное и личное. Она задается вопросом, были бы их волосы одного оттенка, если бы она подстригла свои до такой же длины. С другой стороны, может быть, и нет. Светлые волосы Ньюта слегка земляного оттенка, с выгоревшими на солнце прядями. Собственные волосы Сони потемнели от платины до золота из-за постоянного пребывания в помещении. Британский акцент Ньют намного сильнее, чем у нее. Но что-то общее есть в линии подбородка… Она слышит приближающиеся шаги, эхом доносящиеся из коридора снаружи. Несколько минут спустя новоприбывшие отодвигают занавеску и входят в медицинское крыло. Соня готовится к конфронтации. — Убирайся, — высокий грозный мужчина, Галли, бросает на нее один взгляд. Он действительно напоминает ей Бет. — Галли, — голос Томаса звучит устало и раздраженно, но он не удивлен, как будто, может быть, этот Галли стик хамит незнакомцам и выводит их из себя — нормальное явление. Да, определенно нравится Бет. — Что? — воинственно спрашивает Галли. — Почему она здесь, Салага? Я единственный, кто помнит, что этот долбаный шанк чуть не выстрелил твоему парню в лицо? Соня вздрагивает. — Галли, — снова говорит Томас, теперь уже более сердито. — Посмотри на ее лицо. Посмотри на них обоих. Действительно посмотри. Темнокожий мужчина, Алби, видит это первым. Он тихо вздыхает, обводя взглядом ее лицо — нос и рот, подбородок и волосы, даже скользит вниз по ее телу и замечает, как она переминается с ноги на ногу, затем снова поднимается к ее глазам, выискивая знакомые черты. — Минхо, — шипит Алби. — Посмотри на ее глаза. Теперь на их лицах появляется понимание. Потому что, очевидно, у нее такие же глаза, как у ее старшего брата. Она даже не знает, как выглядят глаза ее собственного проклятого брата. Это уже слишком. Это все слишком. — Простите, — выдыхает Соня со слезящимися глазами. — Я не могу… — зрение затуманивается, она расталкивает друзей своего брата и выбегает из комнаты, убегая по коридору. — Соня! — Томас за ней, преследует. — Соня! Соня игнорирует его, еще яростнее передвигая ногами. Впереди запутанный узел туннелей, в котором, как он думает, он может потерять ее… — ЛИЗЗИ! Она останавливается как вкопанная. В ушах у нее глухой звон, как будто кто-то ударяет камертоном по внутренней стороне черепа. — Как ты меня только что назвал? Томас догоняет Соню, обгоняя ее, прежде чем остановиться, будто хочет помешать ей снова убежать. Они убежали недалеко, но он уже дрожит и вспотел, как будто только что пробежал марафон. Должно быть, он в гораздо худшей форме, чем кажется. Или, может быть, его рюкзак тяжелее, чем кажется. — Соня… — Нет, — она с трудом узнает собственный голос, искаженный эмоциями. — Нет, раньше. Каким именем ты меня назвал? Его лицо искажается от какой-то сложной эмоции. — Элизабет Соня Росс, — медленно произносит он. Она ощущает каждый слог, как тупую боль в груди. — Ты ненавидела, когда тебя называли Элизабет. Ты сказала, бабушкино имя. Все звали тебя Соней. Но Ньют, — он запинается. — Ньют был единственным, кому разрешалось называть тебя Лиззи. Это было его прозвище для тебя. Ньют. Ее брат. Эта мысль уютно поселилась в голове Сони, чего не было раньше. Как будто прозвище щелкнуло переключателем в ее подсознании, настроив мозг на совершенно другую частоту. Круглый штифт вставляется в соответствующее гнездо вместо того, чтобы проталкиваться через квадратное отверстие. Соня сгибается пополам, и ее рвет прямо на пол — тушеным мясом, которое она ела на обед ранее, затем желчью, когда в желудке ничего не остается. Все еще испытывая тошноту, она чувствует, как рука Томаса хватает ее за рукав, не касаясь кожи, и позволяет ему оттащить ее от лужи блевотины. Соня думает о пистолете, направленном на ее брата, о пальце на спусковом крючке, и ее снова тошнит. Если бы Томас был чуть медленнее.… если бы Мэри появилась всего на несколько секунд позже… — Я почти… — Я знаю. Томас, вероятно, действительно знал, насколько близок был конец, и, вероятно, именно поэтому он сейчас рассказывает Соне о ее брате. Он хочет, чтобы в мире Ньюта было как можно больше людей. Соня сползает по стене, пока не касается пола, прижимая ноги к груди и пряча лицо в коленях. Мгновение тишины, а затем она слышит, как Томас тоже садится, в нескольких футах от нее, давая ей пространство, или, может быть, он из тех людей, которым не нравится, когда другие вторгаются в его личное пространство. Единственные люди, которых она когда-либо видела, к которым он прикасался добровольно — это Мэри, Ньют и Минхо. — Он пытался покончить с собой. На Поляне. Взобрался на стены лабиринта и бросился с края. Соня чувствует себя так, словно ее ударили, воздух со свистом покидает ее легкие. Голос Томаса спокоен, будто он говорит о погоде, но напряженность его рта и блеск в глазах выдают, что он на самом деле чувствует по этому поводу. — Он думал, что ты мертва. Знаешь, ПОРОК сказал ему, что они убили тебя. Я узнал об обратном, только когда он был уже в Лабиринте. И я не мог перестать думать об этом, о том, что, если бы он узнал до того, как его похитили, что его младшая сестра все еще жива… тогда, возможно, он бы не прыгнул. Он бы не вспомнил тебя, но, возможно, почувствовал бы это, — он прижимает дрожащую руку к груди, прямо над сердцем. — Здесь. Он бы каким-то образом понял, что он не один. Я продолжаю думать, что это могло бы что-то изменить. — Зачем ты мне это рассказываешь? — слезы стекают по ее пальцам, лежащим на коленях. — Потому что вчера он попробовал сделать это снова, — мрачное выражение его лица отражает ее собственные чувства. Под глазами у него темно-фиолетовые мешки, как будто у него проблемы со сном. — Бену пришлось помешать ему выпустить в себя пулю. Затем он схватил нож и попытался ударить себя в грудь. Я получил это, — он показывает ей свои руки, — пытаясь остановить его. Соня смотрит на его руки. Она узнает технику Мэри накладывания прерывистых швов. Едва ли найдется участок кожи Томаса, на который не были бы наложены ярко-синие хирургические швы, резко выделяющиеся на ярко-розовой коже цвета сырого мяса. Должно быть, он схватил нож за обнаженное лезвие, чтобы получить такие повреждения. И снова она подумала о том, как он прикрывал тело Ньюта собой, рискуя собственной жизнью, чтобы помешать Винсу сделать точный выстрел. По крайней мере, Соня не может винить его за преданность делу защиты ее брата. — Я думал, — обрывает он себя, громко сглатывая. — Я надеялся, — поправляет он себя, беспокойно ерзая. — Знание о тебе изменило бы ситуацию. Ты можешь дать ему то, ради чего стоит жить. — Я не уверена, что могу сделать что-то большее, чем ты, — ее безнадежность ощущается как царапанье в груди. — Я даже не помню его. Он даже не помнит меня. — Не имеет значения, помните ли вы друг друга. Ты его сестра. В его словах есть весомость, которую она не совсем понимает. Глубокое отчаяние от того, что она думает совсем не о ней и Ньюте. — Ты его сестра, — снова говорит он. — Если он и будет сражаться за кого-то, так то за тебя. *** Ньют лежит на чем-то мягком. В воздухе витает стерильный запах лекарств и антисептиков, но недостаточно сильный, чтобы перебить вонь сырости и плесени. Он никогда раньше не был под землей, поэтому не совсем уверен, как инстинктивно распознает затхлый и землистый запах пещер. Кто-то держит его за руку. Томми. Его разум ясен. Дыхание становится легким. Тело не болит. В руках все еще ощущается легкое покалывание, вспышки пульсирующей боли, но ему намного легче, чем было раньше. Томми спит в кресле рядом с его кроватью, свесив голову и широко открыв рот, из которого непривлекательно текут слюни. Из носа у него насморк, как будто он подхватил грипп. По какой-то причине он все еще носит свой рюкзак. Ньют смотрит, как он спит, несколько долгих блаженных секунд, вероятно, с чертовски сочным выражением лица. Затем… — Ты думаешь, он понимает, что остальные уже здесь? Или нам следует продолжить сидеть здесь тихо, и позволить ему с тоской смотреть на спящую мордашку Новичка еще несколько минут? — громко спрашивает Минхо. Алби, Галли и Бен смеются. Чертовы слинтхеды. Смех будит Томми, который резко просыпается, чуть не падая со стула. Он вертит головой, пока его взгляд не останавливается на Ньюте. Большие карие глаза парня загораются, как у большого глупого щенка. Ньют представляет, как хвост виляет у него за спиной. В его груди набухает столько нежности, что это причиняет почти физическую боль. — Ты проснулся! На лице Томми появляется что-то странное, будто он не может решить, плакать ему или смеяться. Он приподнимает руки, как будто хочет обнять Ньюта. Но, в конце концов, он просто снова сжимает его руку. Рука Томми вспотела и слегка дрожит в его руке. Взгляд Ньюта опускается вниз, и у него перехватывает дыхание, когда он видит ярко-синие швы. Их так много. Он вспоминает руки Томми, сжимающие нож, его кровь повсюду. — Томми… — тихо говорит Ньют. — Прости. Брюнет складывает руки за спиной, пряча их от взгляда Ньюта. — Почему ты извиняешься за то, что я причинил боль себе? — Томми, — вздыхает Ньют. — Помнишь, как я однажды сказал тебе, что ты зайдешь слишком далеко, пытаясь спасти мою жизнь? Это то, что я имел в виду. Это заходит слишком далеко. — Томми? — он слышит, как Алби повторяет вполголоса, и его это ужасно забавляет. — Это британское. Для друга, — Минхо одаривает Алби приторно-сладкой улыбкой. — Нет, это не так, слинтхед, — Ньют хмуро смотрит на него. Но он слишком рад видеть всех своих друзей живыми и невредимыми, чтобы злиться. Минхо тоже это знает, судя по тому, как все шире становится его улыбка. Алби прижимает его к груди, нежно ероша волосы. Минхо гладит его по голове, небрежно и с энтузиазмом. Бен хлопает его по плечу. Галли сильно хлопает его по спине. — Ладно, хватит суетиться, уродливые голенища, — Ньют садится и оглядывается. Они в какой-то удлиненной пещере, которую переделали под медицинское крыло. Кровати стоят вдоль одной стены. Медицинское оборудование и аптечки стоят вдоль другой, гораздо более совершенной, чем Ньют видел где-либо еще, кроме ПОРОКа. В углу комнаты стоит стол, за которым Глэйдеры играли в карты. Незнакомая женщина со светлой косой обеспокоенно нависает над ним. — Не то чтобы я этому не рад, — Ньют опускает взгляд на свои обнаженные предплечья. Узоры его вен серые и зудящие, но далеко не такие глубокие, какими он их помнит. — Но как я…? — Выжил? — прямо Галли говорит. — Ты можешь благодарить за это нашего Святого. Всегда герой. Всегда белый рыцарь. Томми выдыхает одним порывом воздуха. В пещере сыро и зябко, но он весь вспотел, как будто провел день на солнце, темные волосы прилипли ко лбу. — Мы можем не делать этого прямо сейчас? Галли поднимает руки и отступает. — Я что-то пропустил? — Ньют переводит взгляд с одного на другого. — Я расскажу тебе позже, — Томми одаривает его улыбкой, которая не касается его глаз. — Хочешь, я позову Мэри? — блондинка с косой неопределенно указывает на дверь. — Иди сюда, Соня, — Томми закатывает глаза. Девушка, Соня, выходит вперед, Глэйдеры расступаются, пропуская ее. Ньют чувствует себя немного нервозно из-за того, что все смотрят на них двоих. — Ньют. Это Соня. Она твоя… — Лиззи, — имя инстинктивно срывается с губ Ньюта. Он не знает почему, но от этого глаза девушки — такой же формы и оттенка, как у него, он не может не заметить, — наполняются слезами. — Я думаю, — девушка прикрывает глаза. Что-то в том, как она упрямо вздергивает подбородок, наполняет грудь Ньюта ностальгией. — Я думаю, ты мой брат, Ньют. Звук легко проникает в эти туннели. Алби не может разобрать отдельные слова, которыми они перебрасываются (в основном потому, что все три шанка, кажется, перекрикивают друг друга), но он легко распознает тон — Конфронтационный. Взволнованный. Оборонительный. — Они собираются драться? — спрашивает Бен. — Не будь смешон, — усмехается Галли. — Томиньют не дерутся. — Ладно, — Бен закатывает на него глаза. — Во-первых, они на самом деле не один человек, так что тебе следует перестать называть их так… — У них один и тот же тупой мозг самоубийцы, так в чем, черт возьми, разница? — Мы тебя слышим, тупица! — кричит Минхо из коридора снаружи. Ньют, Минхо и Томас ныряют обратно в медицинское крыло. Минхо свирепо хмурится на Галли, который непримиримо пожимает плечами. У Алби было больше недели, чтобы привыкнуть к нему, но все равно так странно видеть Минхо, печально известного волка-одиночки с Поляны, так крепко привязанного к Новичку. — С тобой мы закончили, — Мэри вынимает иглу из сгиба локтя Алби. — Вы уверены, что этого достаточно? — спрашивает Алби, снимая жгут. Он никогда не думал, что когда-нибудь будет поощрять врача ПОРОКа брать больше его крови, но вот он здесь, черт возьми. Мэри кивает и предлагает ему чашку воды и комковатое печенье, которое он в замешательстве берет. — Вода предназначена для пополнения запасов жидкости. Это печенье предназначено для стабилизации уровня сахара в крови. О, и избегай употребления алкоголя в течение следующих двадцати четырех часов. Алби запихивает печенье в рот. Оно немного черствое, но сладкое. Он думает о Фрайпане, и что-то болезненно сжимается у него в груди, как будто он потянул мышцу. Бен запрыгивает на освободившийся стул и с готовностью протягивает руку, с любопытством наблюдая, как Мэри накладывает жгут и подготавливает место инъекции. Томас беспокойно сгибает и разгибает руки, поправляя ремни своего рюкзака. — Моя очередь после Бена? — спрашивает он у Мэри. — Я не уверена, что твое тело выдержит потерю такого количества крови, — Мэри качает головой. — Я в порядке, — Томас ощетинивается, на его щеках появляются яркие пятна. — Ты все еще выздоравливаешь. — У меня был год. — И тебе нужно больше, — настаивает Мэри. — Какие лекарства ты принимаешь? — Обезболивающие, — отвечает Ньют. — Я думал, это антидепрессанты, — хмурится Минхо. — Ты сказал мне, что это адреналин, — вспоминает Алби, глядя на Новичка, который ерзает под их коллективными взглядами. — Томми, — голос Ньюта очень ровный. — Самолечение, — обращается Томас к Мэри, игнорируя большинство из них. — Томас, ты знаешь о долгосрочных побочных эффектах наркотической зависимости… — Мэри неодобрительно хмурится. — Ну, не то, чтобы я думал о каких-либо долгосрочных побочных эффектах, не так ли? — рычит Томас. Мэри отшатывается как от его слов, так и от его неожиданной свирепости. На его лице мгновенно появляется сожаление. — Извини, — наклонив голову, он чуть не сбивает Соню, когда входит, торопясь уйти. — Готов идти? — радостно спрашивает Соня, глядя на Ньюта. Ньют колеблется, явно разрываясь между тем, чтобы провести время со своей сестрой или пойти за Томасом. То, как Ньют смотрит на нее, заставляет Алби принять решение; то, как он, кажется, почти светится каким-то хрупким светом, будто Соня — его собственное личное чудо. — Я разберусь с этим, — Алби хлопает своего друга по костлявому плечу. — Иди, проведи время со своей сестрой, шанк. Алби находит Томаса в ванне, окунающим голые икры в поверхность подземной реки. Алби сбрасывает грязные ботинки и присоединяется к нему, наслаждаясь прохладой воды на своей грязной коже. Между ними воцаряется тишина. Единственный шум — это стремительный шум течения, разбивающегося о камни, и рев реки, эхом отражающийся от влажных стен. Алби наблюдает за Томасом, который смотрит прямо перед собой, решительно игнорируя его. Томас однажды сказал Алби, что не знает, как выглядел Томас, когда разваливается на части. Алби думает, что мог бы выглядеть так, как сейчас — как человек, которого били столько раз, что он больше не хочет вставать. — Ты все еще принимаешь те таблетки? — Нет, — Томас тупо вытирает свой нос. — Но только потому, что они кончились. Под глазами у него синевато-черные полумесяцы. Раз или два Алби мимоходом подумал, что Томас, похоже, никогда не спит, потому что он всегда бодрствует у постели Ньюта. Теперь он тешит себя мыслью, что Новичок на самом деле никогда не спит. Он был раздражительным и резким, беспокойным и дрожащим. Алби смотрит на его налитые кровью глаза, насморк, переутомление и то, что он не может полностью скрыть дрожь в руках. В пещере сыро и зябко, но на его рубашке на спине и подмышках видны пятна пота, еще больше капель пота на лбу и верхней губе. Дело не только в том, что он беспокоился о Ньюте. Он переживает ломку. — Я не хочу лекций, — резко бросает ему Томас. — Я думаю, у Ньюта и Минхо достаточно запланированных для тебя неприятностей, — говорит Алби. Новичок морщится. — Ты мог бы сказать. — Я не лгал. — Нет, — соглашается Алби, проведя последние несколько дней, перебирая каждый их разговор с помощью расчески с мелкими зубьями. — Ты был действительно чертовски осторожен со своими формулировками. — Это называется творческим рассказыванием правды, — Томас свирепо хмурится на него. — Прекрати так на меня смотреть. — Как? — Знаешь как, — мрачно говорит Томас. Он беспокойно болтает ногами в воде. — Я сделал то, что сделал. Я не буду оправдываться за это. Тебе не потребовалось десяти гребаных лет, чтобы понять, что ПОРОК был плохим. Я не должен был получать медаль только потому, что был лучшим в плохой компании. — Хочешь и дальше барахтаться в своем замученном мачо-клане, иди вперед, — Алби прищуривается, глядя на него. — Но если ты сейчас же не перестанешь быть занудой, Новичок, я утоплю тебя в этой реке. — О, да. Я забыл, — у Томаса вырывается испуганный смешок. — Ты сам испытал на себе нежную милость ПОРОКа, — он пронзает Алби пронзительным взглядом. — Как ты справляешься? — Я пробыл там не так уж долго. — Года достаточно. — Не так долго, как ты. — Это не соревнование. Боль есть боль, — Томас невесело усмехается. — Внешне ты более или менее функционируешь, и это может обмануть большинство окружающих, но я узнаю это выражение в зеркале. ПОРОК довольно сильно тебя потрепал, не так ли? Алби заставляет свои мышцы разжаться, внутренне напоминая себе, что если и есть в мире человек, который не пожалеет его за это, то это шанк, сидящий прямо перед ним. — У меня возникают воспоминания. Кошмары, — Алби зажмуривается. — В своей голове я продолжаю видеть то, через что они заставили меня пройти, то, чего никогда не было. Утром я просыпаюсь с убеждением, что все еще заперт в ПОРОКе, что все это уловка. Я не могу смотреть на Ньюта, не видя Лифт, из которой извлекаю его мертвое тело. Я не могу слышать голос Минхо, не вспоминая, как его разрывали на части Гриверы. Я не могу смотреть ни на кого из Глэйдеров, не думая о том, как бы они выглядели мертвыми… — Кроме меня, верно? — понимает Томас. Шанк более проницателен, чем Алби думает о нем. — Мы знали друг друга всего несколько дней. Тебе не повредило бы, если бы ПОРОК использовал тебя против меня. Новичок прав только отчасти. У ПОРОКа не было проблем с использованием видений Томаса, причиняющего боль другим Глэйдерам, чтобы помучить Алби. Алби решает не просвещать его. — Лучше не станет, если ты будешь держать все это внутри себя. Я, блядь, знаю, каково это, — тихо предупреждает Томас. — Ньют беспокоится о тебе. — У Ньюта и так достаточно забот, чтобы добавлять меня в свою тарелку, — хрипло говорит Алби. — Парень, ты серьезно собираешься отчитывать меня за мои нездоровые механизмы преодоления? Ты? Ты оказался в Лифте совершенно не в себе. И потратил целый год, усыпляя себя транквилизаторами, чтобы функционировать. По сравнению с тобой я гребаная вершина психического здоровья. — За нездоровые механизмы совладания, — Томас вздыхает, поднимая слегка дрожащую руку, как будто поднимает невидимый бокал. — Чертовы мужики, — с чувством говорит Алби.