шрам, который я не могу обратить вспять (чем дольше он заживает, тем сильнее болит)

2 Сняв туфли, Томас переступает порог их с Терезой большой квартиры-студии, останавливаясь, чтобы прислушаться. Свет выключен. Белые занавески задернуты вокруг их калифорнийской кровати королевских размеров. Но на фоне городских огней, льющихся сквозь окна от пола до потолка, он видит знакомую фигуру, сидящую на диване. Скручивающая эмоция в его груди — это не столько облегчение, сколько разочарование. - Я думал, ты спишь. Тереза включает лампу. На ней пижамный комплект из рубашки и штанов с цветочным принтом. Белый шелк халата для отдыха придает ей призрачный вид в темноте. Ее длинные черные волосы распущены и растрепаны по плечам. На столе стоит бокал белого вина. Очевидно, она ждала его. - От тебя разит выпивкой, - она морщит нос, когда он приближается к ней. - Ты пил? - Я пошел в бар, - он садится на диван, оставляя немного пространства между их телами. - Заказал один напиток. Я не допил. - Он пощипывает пятно на передней части своей пуговицы. - Кто-то пролил на меня свое пиво. - Тебе нужен уксус, чтобы убрать это, - ее слова отрывисты, - выражение лица бурное. - Тереза, - здыхает он. - Уже поздно. - Я не думаю, что нам следует ложиться спать сердитыми, — твердо говорит она. - Я не сержусь, — отрицает он. - Раньше у тебя был сердитый голос. - Ну, я не сердился, — настаивает он. - Итак, ты был напуган. - Тоже нет. - С моей точки зрения, это выглядело не так. Ты сбежал… — Я не убегал… - он брызгает слюной. - Ты практически телепортировался из комнаты, Том, - она недовольно поджимает губы. - Ты просто… удивила меня. Я думал, что просить — это моя работа. - Если бы я ждала, пока ты сделаешь предложение руки и сердца, мне пришлось бы ждать, пока мы оба не состаримся и не поседеем. - Тереза… брак — это огромное обязательство. - Мы не связаны обязательствами друг с другом сейчас? - она испытующе смотрит на него. - Именно это я и хочу сказать, Тереза. Мы уже связаны обязательствами друг с другом. Брак — это всего лишь лист бумаги. - Ты поднимаешь ужасно много шума из-за листа бумаги. - Оглянись вокруг, Тереза. Подумай о мире, в котором мы живем, подумай о том, каково это за городскими стенами. Мы на войне. Сейчас неподходящее время для свадьбы! - Для нас никогда не бывает не неподходящего времени. Мы должны помнить, почему мы ведем эту войну. Ради наших жизней, ради жизней всех, кого коснулась Вспышка. Мы не можем забыть прожить это, - она тянется к его руке, затем выглядит обиженной, когда он отстраняется. - Почему ты не хочешь жениться, Том? — спрашивает она, наконец устав от танцев вокруг этой темы. - Брак обычно приводит к появлению детей, — говорит он. Пожалуйста, перестань спрашивать, думает он. Томас видит, как на лице Терезы появляется понимание. Это больно. Каждый обман причиняет боль больше, чем предыдущий. Это больно, как будто слон стоит у него на груди. Каждая ложь и предательство накладываются друг на друга, душат его. Его любовь к Терезе на вкус как пепел на языке. - Ты боишься, что у них не будет иммунитета, как у нас? — тихо спрашивает она. Наоборот. Но он молчит и позволяет Терезе делать свои собственные выводы. Голубые глаза Терезы наполняются состраданием. Вот так она выглядит нежной, залитая светом города, льющимся через окна. Ее можно потрогать. Такая красивая, что смотреть на нее почти физически больно. Тереза протягивает руку, чтобы взять его за руки. На этот раз Томас не отстраняется. - Я начинаю говорить о браке, а ты уже думаешь о детях? - она дразняще улыбается ему. Больше не сердится, только раздражена. - Немного торопишься, не так ли? Ты думаешь слишком далеко вперед. - Думать наперед — наша работа. - Я не уверена, что отношусь к материнскому типу, - ее большой палец скользит взад-вперед по тыльной стороне его ладони. - И я не думаю, что это что-то изменится в ближайшее время. Я не хочу сейчас детей. Нам всего двадцать шесть! У нас впереди вся оставшаяся жизнь, чтобы разобраться в этом. Может быть, наше будущее связано с детьми, а может быть, и нет. Я не знаю… что я точно знаю, так это то, что я хочу провести это будущее с тобой. Маленькая девочка. Пухлые щеки и липкие пальцы. Веснушки и писклявый голос. Крошечные туфельки и растрепанные косички. Голубые глаза ее матери. Несбыточная мечта. Это не то будущее, которое когда-либо может быть у Томаса. Но это то, чего он хочет. - Я не думаю, что нам нужно жениться, чтобы показать, что мы любим друг друга… - он заставляет себя улыбнуться. - Но я знаю, что это важно для тебя, так что… - Итак… да? - Не так быстро, - он притягивает ее к себе на колени. Она смеется. Яркая и счастливая. Каждый радостный звук, вырывающийся из ее горла, — это еще один камень, опускающийся в яму вины у него в животе. - Я вроде как… разрушил твое предложение ранее. Я хочу загладить свою вину. Свечи. Цветы. Шоколад. Работы. Позволь мне удивить тебя. Ты никогда не простишь меня за это, думает он. - Ты пытаешься ухаживать за мной, Том? - сияет она. Лучезарно. Он хочет делать ее такой счастливой до конца своей жизни. Он думает, что это, вероятно, продлится недолго. - Это был быстрый поворот. - Я столкнулся с Арисом Джонсом в том баре. Он вбил мне немного здравого смысла в голову. Сейчас На ветвях ближайшего дерева сидит стайка маленьких птичек и громко щебечет. Их перья гладкие и черные, влажно блестящие с темно-зеленым оттенком. Глаза животных похожи на крошечные красные лазеры. Минхо насчитал их шестерых. Он задается вопросом, есть ли что-то космически значимое в числе шесть. Шестеро из них отправились в Последний город, где спасли Алби и потеряли Фрайпана. Шестеро из них вернулись в Безопасное убежище. Шестеро из них вернулись в Жаровню, чтобы найти лекарство для Ньюта. Теперь они заменили Алби на Соню, и их число снова увеличилось до шести. Под покрытым грязью ботинком Бена громко хрустит ветка, и вспугнутая стая птиц взлетает. Они загружают свои вещи в шестиместную машину, прежде чем забраться внутрь сами — Соня и Ньют занимают задний ряд, Минхо и Бен посередине, а Галли впереди в качестве назначенного водителя. Томас сидит на переднем пассажирском сиденье, зажав коленями свой вездесущий рюкзак. Снаружи автомобиль сильно поцарапан и помят. Колеса покрыты коркой грязи, а кожаные чехлы на сиденьях сухие и потрескавшиеся. Машина от Винса, что, по мнению Минхо, справедливо, если Правая Рука получила их берг. Во всяком случае, здесь они получают чертовски грубую часть сделки. — Итак, берга у нас больше нет, — говорит Томас, как будто кто-то из них нуждается в напоминании о том, что их бросили. Галли поворачивает ключи в замке зажигания, заводя двигатель. — Это означает, что мы не можем просто запрыгнуть на него и улететь, когда дела начнут идти наперекосяк. Это означает, что нам нужно действовать осторожно… Каждый человек в машине фыркает в унисон. Это потрясающе. Томас поворачивается на своем стуле и хмуро смотрит на них. — Я могу быть осторожным! — Новичок, — говорит Галли, осторожно ведя их вниз по горному перевалу. — Твое представление об осторожной спасательной операции включает в себя захват в заложники целого здания, подрыв железнодорожных путей и угон долбаного вертолета в воздухе. Ты такой же незаметный, как удар кирпичом в лицо. — Это здания вдалеке, не так ли? — спрашивает Бен. Соня так же громко успокаивает его. Они оба успокаиваются, когда Галли громко храпит со своего места в середине слева, прежде чем снова заснуть. Никто из них не хочет иметь дело с капризным, недосыпающим Мальчишкой, тем более что он вчера весь день и всю ночь был за рулем. — Ну вот, — Бен послушно понижает голос. Он держит одну руку на руле, подняв другую, чтобы показать направление. — Ты видишь? — Остановись, — кивает Томас. — Остаток пути мы проделаем пешком. — Что? — даже Минхо упирается. — Ты имеешь в виду, что мы должны идти пешком? — Мы выделяемся, — Соня поднимает руку и начинает загибать пальцы. — Мы выглядим молодыми. Сильными. Мы не принадлежим ни к одной известной им группе. Большинство из вас никогда раньше не проводили сколько-нибудь значительного времени в Жаровне… и, поверьте мне, это заметно. Вот и все признаки иммунитета. Они запишут нас в число сбежавших заключенных и отправят обратно в ПОРОК, как только кто-нибудь из вас откроет рот. — Или они убьют нас и разграбят наши трупы, — вмешивается Томас. — Точно, — соглашается Соня. — Особенно если мы въедем в гетто в этой машине. Ты знаешь, как редко в наши дни встречаются исправные машины? Разумнее всего опустить головы и не привлекать внимания. Ньюту настойчиво напоминают, что какой бы милой и невинной ни казалась его младшая сестра, последние три года она выбиралась из своего Лабиринта и выживала в Жаровне вместе с остальной частью Правой руки. На данный момент он думает, что Соня, возможно, более образованна и закалена, чем он. От этой мысли ему становится грустно. — Ты в порядке, можешь ходить? — тихо спрашивает Минхо у Ньюта. — С твоей хромотой и всем прочим. Ньют твердо кивает. Песок адски бьет по его лодыжке и колену, но пока они не бегут, с ним все должно быть в порядке. Кроме того, не похоже, что у них есть какой-то другой гребаный выбор. — А как насчет… — Минхо показывает на свою руку. — Ты знаешь? — Я в порядке еще как минимум неделю. Рука Ньюта касается сумки, висящей у него на бедре, надежно обернутой вокруг дюжины флаконов, наполненных голубой сывороткой. Сыворотка сделана из крови Бена. Если бы Мэри не вмешалась, Бен истек бы кровью. Даже под ее присмотром Бен еще несколько дней оставался слабым и бледным от потери крови. Ньют ненавидит, что Бену приходится ослаблять себя, чтобы он жил. Он ненавидит то, что, несмотря на знание этого, у него все еще нет сил отказаться от этих флаконов с сывороткой. — Держи этот мешочек поближе к себе, — говорит ему Соня. Соня ведет себя гораздо больше как его мать, чем сестра. В плохие дни Ньют больше переживает по этому поводу, чем забавляется. Условия жизни во внешних районах поселения чертовски ужасны. Лачуги и хижины разваливаются. Люди спят на улицах, под тонкими одеялами и ничем другим. Собрались вокруг костров, горящих в металлических контейнерах. И все они, очевидно, умирают от голода. Кожа прилипает к костям. Впалые щеки. Сквозь поношенную майку одного мужчины Ньют может пересчитать каждое его ребро. Другой мужчина ходит босиком, ступни в крови. Мимо проходит болезненная женщина, ее растрепанные волосы выпадают клоками. Улицы заставлены ржавыми сломанными машинами. Здесь воняет перегаром и зловонными немытыми телами. Ньют натягивает шарф на нос и старается не вдыхать слишком глубоко. Забитая и омертвевшая аура нависает над всем, как низкий туман. — О, черт, — Бен останавливается как вкопанный, уставившись на что-то с выражением отвращения на лице. Ньют прослеживает за его взглядом. На первый взгляд кажется, что группа людей устраивает пикник. Запах напоминает Ньюту о жарящемся мясе во время вечеров у костра на Поляне. Масло стекает с жирных порезов, шипя при попадании на угли. Он видит белую кость, булькающую в кастрюле с кипящим супом. Шкура какого-то животного хрустит, как бекон. Затем Ньют видит то, что, без сомнения, является человеческим бедром, поджариваемым на вертеле, и волна тошноты почти захлестывает его. — Это…? — Человеческая плоть, — лицо Томми цвета сырого теста. — Я думаю, когда ты достаточно голоден, ты попробуешь что угодно. Даже каннибализм. — Запах… — давится Бен. — Плоть плюс тепло, — говорит Томми. — Барбекю. Минхо зеленеет и поспешно отворачивает лицо. Он прикрывает рот рукой, заглушая звуки рвоты. — Продолжай двигаться, — шипит Соня, белая как полотно. — Мы не хотим, чтобы на нас смотрели, помнишь? Соня права. Они торчат, как больные большие пальцы. Головы поворачиваются, когда они проходят мимо. Глаза следят за ними со всем — от голода до зависти и негодования. Глэйдеры пригибают головы, закрывают лица шарфами и капюшонами и ускоряют шаг. По мере того, как они продвигаются дальше в поселение, все начинает меняться. Дома начинают выглядеть как настоящие здания, а не как одеяла, укрепленные на палках. Людей становится больше, они практически толпятся на улицах, их лица более округлые и менее изможденные. Атмосфера меняется, наполняясь энергией и напряжением. Все движутся, куда-то идут или что-то делают. Куда бы они ни посмотрели, они видят сердитые и торжествующие лица. Все покрыто нечетким слоем неистового бормотания. — Это нормально? — спрашивает Бен. Соня качает головой. Ньют чувствует, как ее пальцы обхватывают его запястье. — Держись поближе ко мне, — говорит ему Соня. Ньют чувствует, как Томми ускользает от него. — Томас… — Я вернусь! — кричит через плечо Томми. — Оставайся здесь. Я просто хочу кое-что проверить. — Он исчезает в толпе, прежде чем кто-либо успевает его остановить. — Я чертовски ненавижу, когда он так делает, — ворчит Галли. — МЫ — ГОЛОС БЕЗГЛАСНЫХ! — толпа расступается, и по улице проезжает вереница ржавых джипов. В машинах сидят мужчины в камуфляже и с оружием в руках. Один из них кричит в громкоговоритель. — ОНИ СПРЯТАЛИСЬ ЗА СВОИМИ СТЕНАМИ! ДУМАЯ, ЧТО СМОГУТ СОХРАНИТЬ ЛЕКАРСТВО ПРИ СЕБЕ, НАБЛЮДАЯ, КАК ОСТАЛЬНЫЕ ИЗ НАС УВЯДАЮТ И ГНИЮТ! НО НАС БОЛЬШЕ! МЫ РАЗРУШИЛИ ИХ ДРАГОЦЕННЫЕ СТЕНЫ! МЫ ВОССТАЛИ И ВЕРНУЛИ ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ! Люди торжествующе вскидывают кулаки в воздух, громко приветствуя проезжающие мимо джипы. — Эта речь кажется знакомой, — хмурится Бен. — Это потому, что мы слышали ее раньше, — Галли, прищурившись, смотрит на задние части джипов, которые катятся по улице. — Эти психи разбили лагерь у стен Последнего города, помнишь? Армия как-его-там? Ларри? Лоусон? — Лоуренс, — говорит Минхо. — Точно, — Галли щелкает пальцами. — Что они здесь делают? — И что они говорили о сносе стен? — Бен выглядит встревоженным. — Я имею в виду, они же не могли говорить о Последнем городе, не так ли? Те гигантские пушки чуть не убили Томаса. Ни за что на свете они не смогли бы преодолеть эту защиту. — Защита, которую мы разрушили, когда спасали Алби? — напоминает ему Минхо. — Брысь, — говорит Бен. Толпа редеет, и Ньют наконец замечает Томми. Он сидит на ступеньках полуразрушенного здания рядом с маленькой девочкой. Она болезненно худая, по ее лицу текут тихие слезы. Ньют не может сказать, какого цвета изначально было ее потрепанное платье или даже цвет ее волос, потому что и то, и другое слишком почернело от сажи, пыли и грязи. — Я нашел его, — Ньют указывает на него. — Что за ерунду он вытворяет? — огрызается Галли. Томми предлагает маленькой девочке что-то на ладони. Она кладет это в рот, и ее маленькое личико морщится от удовольствия. Сахарные шарики. Правая Рука делает их из кукурузного сиропа и меда для маленьких детей. Мэри дала Томми заначку, чтобы помочь ему справиться с ломкой. По-видимому, сосание их помогает утолить жажду. Маленькая девочка протягивает свои грязные ручки за добавкой. Томми касается ее уха, и она наклоняется, чтобы что-то ему прошептать. В награду он дает ей еще одно лакомство. Затем он поднимает голову, ловит взгляд Ньюта и жестом приглашает их подойти. При виде их приближения глаза маленькой девочки расширяются, и она выглядит готовой убежать. Томми кладет руку ей на плечо и что-то шепчет на ухо. Она прижимается к его боку, все еще выглядя наполовину испуганной. — Лана, это мои друзья, — говорит Томми мягким, нежным тоном, которого Ньют никогда раньше от него не слышал. — Они милые, я обещаю. Пожарная лестница почти проржавела на куски, частично оторвавшись от стены здания. Слишком слаба, чтобы выдержать полный вес взрослого человека. Маленькая Лана хватается за перекладины лестницы и взбирается по стене здания, как обезьянки на детской площадке. Она протискивается в единственное окно, которое не заколочено полностью. Томми засовывает руки в карманы, терпеливо ожидая, пока они не услышат щелчок и входная дверь не распахнется на ржавых петлях. Они подпиливают изнутри. Внутри он больше похож на выставку в доме с привидениями, чем на жилище маленькой девочки. Обои покрылись плесенью и отклеились от стен. Каждая поверхность покрыта пылью, сажей и нечистотами. В доме чувствуется заброшенность, пустота, гулкое эхо. Лана ведет их вверх по лестнице на самый верхний этаж здания, в комнату, которая выглядит почти обжитой. Очевидно, раньше это была детская спальня. Стены выцветшего розового цвета. Матрас прогнил насквозь. Перед камином, где, предположительно, она спит, лежит стопка розовых потертых одеял. Пыльный туалетный столик с удобным зеркалом. Всевозможные безделушки и неуклюжие игрушки были собраны и старательно разложены на каминной полке — несколько драгоценных сокровищ маленькой Ланы. Соня закрывает рот руками. Похоже, она тронута до слез. — Спасибо, Лана. Все это очень мило, — Томми опускается на колени, улыбаясь маленькой девочке, хотя Ньют видит ужас в его глазах. — Хочешь переодеться во что-нибудь чистое? Я думаю, у меня могло бы быть платье, которое подошло бы тебе. — Когда ты планировал надеть платье маленькой девочки, Новичок? — спрашивает Минхо, отважно пытаясь проявить свое обычное легкомыслие. — И почему? — На мне это рубашка, — Томми пожимает плечами. — Соня, ты можешь ей помочь? Из своего рюкзака он достает солнечно-желтую рубашку (вероятно, самый яркий предмет одежды, который у него есть). Соня кивает, глаза все еще сияют, когда она улыбается маленькой девочке. Лана колеблется, но после ободряющего кивка Томми берет Соню за руку и позволяет блондинке вывести ее из комнаты. — Она живет здесь одна? — Ньют очень, очень уверен, что они находятся вне пределов слышимости. — Это такое же хорошее место, как и любое другое, чтобы провести ночь, — Томми присаживается на корточки перед камином, в каминной решетке которого все еще остается зола. — Посмотри, нельзя ли где-нибудь обменять бензин. — Откуда ты знал, что она сможет нам помочь? — Минхо пристально наблюдает за ним. — Я не знал, — голос Томми звучит измученно. — Я просто подумал, что она, скорее всего, заговорит с нами. — И как, черт возьми, ты узнал это? — Она плакала. — Мы проходили мимо кучи плачущих детей, — Минхо хмурится еще сильнее. — Почему ты заговорил с ней? — Потому что она плакала беззвучно, — Томми прикусывает губу. — Дети плачут, когда хотят внимания или утешения. Если они плачут беззвучно, это потому, что они не могут остановиться. Удар. — У нее вспышка — у этой маленькой девочки, — тело Томми оседает, и он опирается на каминную полку. Ньют слышит, как остальные резко вдыхают. Он чувствует себя замороженным, и его рука пульсирует особенно болезненно. — У солдат Лоуренса есть сыворотка, но он приберегает ее для своих солдат. — Об этом и была предыдущая речь, — понимает Минхо. — Это была вербовка. — Имеет смысл, — Галли медленно кивает. — Похоже, он встретился лицом к лицу с ПОРОКом и победил. — После того, как мы сначала ослабили их для него, — указывает Бен. — В любом случае, он становится самоуверенным, — Галли пожимает плечами. — И теперь он собирает свою армию, готовясь к войне. — Только не еще одна война, — устало говорит Томми. Ньют прикасается к сумке на бедре, слыша тихое позвякивание пузырьков, ударяющихся друг о друга. — Что, если мы… — Нет, — категорично отвечает Галли. — Ты даже не знаешь, что я собирался сказать! — Знаю. Потому что я узнаю это выражение на твоем лице. Такое выражение я видел у него множество раз, когда его бросало в крайности, — Галли обвиняюще тычет пальцем в Томми, затем размахивает рукой, указывая на Ньюта. — В этой команде есть место только для одного самоотверженного шенка-мученика. И Новичок по-прежнему действующий чемпион. — Что же тогда делает нас лучше Лоуренс, если мы не поможем ей, даже если у нас будет достаточно сыворотки?.. — Как долго? Несколько недель? Она меньше тебя ростом, возможно, слабее. Сыворотка действует на нее не так долго, как на тебя. И ты знаешь, что мы не можем взять ее с собой. Это слишком опасно. — Она умрет, если мы ей не поможем. — Она все равно умрет, рано или поздно. Люди постоянно умирают от вспышки. Но Бен не истекал кровью до полусмерти, чтобы помочь кому-нибудь из них. Ньют автоматически обнаруживает, что смотрит на Томми в поисках помощи. Но Томми молчалив. Они с Галли терпеть не могут соглашаться друг с другом в чем бы то ни было. Но его нежелание вступать в спор в пользу Ньюта говорит о многом. — Твое молчание оглушает, Новичок, — говорит Галли, склонив голову набок. Безмолвно рыча, Ньют разворачивается на каблуках и вылетает из комнаты. Он лезет в сумку на бедре и достает единственный флакон, полный голубой сыворотки. Ему нужно найти Соню. — Ты дал ей немного сыворотки, не так ли? — тихо спрашивает Томми. Сейчас ночь. Они прижались друг к другу перед камином. Остальные полностью отключились от набитого едой желудка. Лана была очень голодна, ела так беспорядочно, что по всему переду оставались пятна от еды. Соне пришлось предупредить ее, чтобы она не торопилась, на случай, если ее вырвет. Маленькая девочка свернулась калачиком в своем спальном мешке, прижавшись к боку Томми, когда он нежно гладит ее по волосам. Они оставляют спальный мешок здесь, когда уходят, плюс столько еды, сколько могут оставить. Видя, как сильно Томми хочет помочь ей, несмотря на свою прежнюю черствость, сердце Ньюта смягчается по отношению к нему. Ньют отказывается чувствовать себя виноватым из-за вопроса другого мальчика. — Лана рассказала тебе? — Нет, — Томми приподнимает уголок рта в полуулыбке. — Я точно знал, что ты планируешь сделать, как только ты вышел из комнаты. — И ты не пытался остановить меня? — У меня есть свое мнение, — улыбка Томми становится страдальческой. — Но на самом деле это зависит не от меня, не так ли? Я уважаю твой выбор. — Как ты вообще, черт возьми, настоящий? — требует Ньют. Он чувствует себя немного смущенным в ту секунду, когда слова срываются с его губ. Совсем немного. Потому что это заставляет Томми краснеть самым красивым оттенком красного. — Не вини Галли, — тихо говорит Томми. — Он заботится о тебе. Просто он показывает это по-разному. Ньют ворчит, поворачиваясь так, что оказывается лежащим на спине и уставившимся в грязный потолок. — Я, черт возьми, не хочу сейчас говорить о Галли, приятель. — Тогда ладно, — соглашается Томми. Во сне Лана доверчиво прижимается поближе к Томми. К горлу Ньюта подступает комок. Лане не потребовалось много усилий, чтобы довериться им, не так ли? Несколько добрых слов. Горсть конфет. Обещание полноценной еды. — Я не понимаю, как кто-то мог захотеть иметь детей, — говорит Ньют. — Я хочу, — тихо говорит Томми. — Если бы у меня не было иммунитета, я бы хотел детей. — Я думаю, ты что-то перепутал, приятель. - Иммунитет — это просто… это просто причуда генетики. Случайность природы, — лицо Томми мрачное. — То, как закончило большинство из нас, могло бы быть лучше, если бы мы были такими же, как все остальные. — Его взгляд отстраненный. — Когда-то я знал парня. Испанец. Он пережил обоих своих детей и умер в возрасте восьмидесяти. В нашем мире это практически старость. Отсутствие иммунитета не означает, что твоя жизнь автоматически становится менее ценной. Долгий момент многозначительной тишины, наполненной только шумом потрескивающего огня. — Если бы у меня были дети, есть шанс, что они закончили бы так же, как я, — тихо говорит Томми. — Иммунитет. Они никогда не были бы в безопасности, потому что ПОРОК также охотился бы на таких, как мы. Я знаю, каково это — жить такой жизнью. Как я мог после этого рисковать, заводя ребенка?