шрам, который я не могу обратить вспять (чем дольше он заживает, тем сильнее болит)

Сейчас Пустыня простирается, насколько хватает глаз. Это не жаровня. На горизонте нет гор. Нет облаков и нет солнца. Нет ни дня, ни ночи. Небо — это единый цветной блок, единый градиент оранжевого. Здесь нет океанов или рек. Здесь нет ветров, бурь или молний. Там нет жизни. Есть только песок, который остается навсегда. Томас каким-то образом знает, что он единственная живая душа на этом покрытом песком клочке планеты. Он стоит в центре круга из надгробий — как магический круг, только вместо соли могилы. Он медленно поворачивается, читая имена, выгравированные на каждом надгробии. Ава Пейдж Тереза Агнес Арис Джонс Уинстон Фрайпан Чак Алби Ньют Хорхе И последняя: Бренда Он опускается на колени перед надгробием своей сестры, проводит пальцем по шероховатому камню, следуя контуру буквы ‘Б’. — Мне жаль, — говорит Томас. — Знаешь, ты мог бы спасти ее, — говорит ему Ньют. О, думает он, это один из тех снов. Ньют взгромоздился на свое собственное надгробие, как на гребаный стул. Он выглядит так же, как и на Поляне. На нем та же одежда — огромная толстовка с капюшоном, перепачканная грязью и потом, рукава закатаны до локтей и обнажают руки, которые крепкие и жилистые и без отметин от Клеша. Томас забыл, как это выглядело раньше. Мачете Ньюта прикреплено к его спине. Его руки и запястья обмотаны коричневыми защитными бинтами. Его волосы пушистые и золотистые, кожа блестит от пота и раскраснелась от напряжения. Он наблюдает за Томасом со знакомым блеском в темно-карих глазах — хитрым, дерзким и беззаботным. Взгляд, который говорит: «Я знаю кое-что, чего не знаешь ты’. — Весь тот год, который мы провели в Безопасном убежище? — продолжает Ньют, озорно ухмыляясь. — Наш маленький отпуск перед тем, как все полетело к чертям собачьим… тебе никогда не приходило в голову запрыгнуть на берг, чтобы поискать их, проверить, живы ли еще твои собственные отец и сестра? Ты мог бы вернуть их обратно, ты знаешь. Ты мог бы уберечь их. Но что ты сделал вместо этого? Томас игнорирует его. — Ничего. Ты ничего не сделал, — Ньют делает паузу. — О, подожди. На самом деле, ты сделал кое-что. Ты научился летать на дельтаплане. Ты стал наркоманом. Ты зарылся лицом в песок и скулил — горе мне. Мои отец и сестра не помнят меня. Моя невеста — зло. Мой лучший друг умер у меня на руках. Меня пытали два года. Буууу! Вау-вау! Томас ничего не говорит. — Ты собираешься игнорировать меня все это время? — Ньют надувает губы. — На самом деле ты не Ньют, — напоминает им обоим Томас. — Ты — мое подсознание, носящее его лицо. Зачем ты это делаешь? Разве ты не должен быть похож на меня? — Ну, тогда ты бы просто спорил сам с собой, — рассуждает Ньют. — И только сумасшедшие так поступают. — Уходи. Прочь. — Нет, — радостно говорит Ньют. — Ты — мое подсознание. Это мой сон. Я должен быть в состоянии заставить тебя делать то, что я хочу. — К сожалению, твое подсознание так же плохо подчиняется приказам, как и сознание, — Ньют устраивается поудобнее на своем надгробии, болтая ногами, как маленький ребенок. — Хочешь послушать это по-испански? — Ньют не знает испанского. — Я не Ньют, помнишь? Я твое подсознание. Ты знаешь испанский. Пресытившись, Томас встает на ноги и пытается уйти, надеясь, что это не один из тех снов, в которых он ходит, а просто остается на том же месте. Это не так. Он может ходить. Его ноги оставляют следы на песке позади него. Но он приносит с собой круг из надгробий. В какую бы сторону он ни повернулся, он всегда прямо в середине круга. Как будто он лодка в океане песка, а могилы — это акулы, кружащие вокруг. Ньют лучезарно улыбается ему. Он взобрался на свой надгробный камень, поставив на него обе ноги, катаясь на нем, как на доске для серфинга. — Еще раз привет, Томми! — Не называй меня так, — Томас сдается и садится. — Разве ты не хочешь знать, почему у меня его лицо? — Ньют размышляет вслух. — Я имею в виду, ты выглядишь молодо, но на самом деле тебе нет двадцати лет. Ты чертовски старый. Ты знаешь Ньюта всего, сколько, два года? Полтора? Ты знаешь Бренду и Хорхе практически с пеленок — это больше тридцати лет, почти сорок. И ты встречаешься с Терезой Агнес два десятилетия. Ты даже знаешь Соню дольше, чем Ньюта. Как думаешь, почему я предпочел это лицо кому-либо другому? — Быть занозой в моей заднице? — Томас закатывает глаза. — Понятия не имею. — Угадай, — настаивает Ньют. — Ненавижу гадать. — Я знаю. Я — это ты. — Мое подсознание, должно быть, действительно ненавидит меня. — О, да, — серьезно говорит Ньют. — Я выбрал это лицо, потому что это единственное лицо, к которому ты когда-либо прислушиваешься. Ты не слушаешь никого другого. Никогда. Ни Хорхе, ни Бренду. Ни Терезу. Ни Алби или Минхо. Ни Мэри Купер или Винса. Ни Аву Пейдж. Ты буквально выводишь Джэнсона из себя дольше, чем это космически возможно. Ты никогда никого не слушаешь. — Он указывает на свое лицо. — Кроме этого парня. — К чему ты клонишь? — Дело в том, что я пытаюсь тебе кое-что сказать, и мне нужно, чтобы ты выслушал хоть раз в своей чертовой жизни, — Ньют наклоняется. — Джэнсона нужно остановить. — Его остановили. Я остановил его в Последнем городе. Лоуренс закончил работу. Джэнсон ушел. — Ушел зализывать свои раны. Но ты знаешь, что он вернется. Потому что есть только один способ остановить такого человека, как Джэнсон — убить его. Ты знаешь, что я прав, потому что я — это ты, и ты знаешь Джэнсона. Он как твоя зеркальная копия из «Дома смеха». Слава Богу, ты так и не превратился в зло. — Я больше не хочу сражаться. — О, конечно, — саркастически говорит Ньют. — Снова зарывайся головой в окровавленный песок. Потому что в прошлый раз это сработало так хорошо. Знаешь, определение безумия — это делать одно и то же кровавое дело снова и снова и ожидать разных результатов. Как насчет того, чтобы вместо этого попробовать что-нибудь другое? — Например? — категорично спрашивает Томас. — Собери армию! Ты справился бы с этим лучше, чем когда-либо мог Лоуренс. Последнее, что тебе следует делать, это давать Джэнсону время снова собраться с силами — это именно то, что ты делаешь. Он вернется, когда ты меньше всего этого ожидаешь, и воткнет нож тебе в спину. — Каждый раз, когда я пытался бороться с ПОРОКом, умирали люди. И в конце концов Джэнсон все исправил, — он указывает на круг надгробий, ограждающих его. — Они умерли ни за что. — Нет, Томас. Они умерли за тебя. Они умерли, потому что любили тебя. — Это неправда! — Посмотри на Хорхе. Он встретил тебя всего час назад, а уже пытается спасти тебя. Чак буквально встал между тобой и копьем. Ньют последовал бы за тобой куда угодно; он делал все, о чем ты его просил. А Тереза Агнес? Ты думаешь, она приняла бы пулю за кого угодно? Ты думаешь, Джэнсон еще не убил ее после того, как ты выставил его дураком, когда спас Алби? Ньют наклоняет голову, как змея. Черты его лица начинают меняться. Его волосы удлиняются, превращаясь из золотисто-светлых в чернильно-черные. Глаза меняют цвет, из карих становясь ярко-голубыми. Челюсть смягчается. Губы становятся полнее. Жилистые мышцы приобретают мягкие, женственные изгибы. — Любить тебя — это смертный приговор, Том, — печально говорит ему Тереза Агнес. | Ньют | Соня | Минхо | Галли | — Кажется, я нашел выход, — Галли указывает на туннель. — Там, в конце, есть свет… — Мы не уйдем, — огрызается Ньют. Его сердце колотится в висках. Томми, Томми, Томми. — Мы должны найти их. Должен быть проход, который обходит закупорку… Громкий влажный хруст заставляет их всех обернуться. Но это всего лишь Соня, морщащаяся от чего-то у своих ног. — Боже, я только что наступила на что-то отвратительное. Ньют светит на него фонариком. Похоже, что на стенах, полу и потолке растут блестящие черные корни. Как умерший грибок. — Что это, черт возьми, такое? — Здесь еще что-то, — Минхо ведет их дальше в туннель, где, кажется, растет целый лес грибов, похожих на корни. Скрип у их ног заставляет их всех посмотреть вниз. Это крыса, моргающая своими маленькими глазками-бусинками под прямым светом множества лучей фонариков. Ньют свирепо смотрит на нее. Во всем этом беспорядке виноват ты, обиженно думает он. Минхо яростно пинает его, и крыса отскакивает по туннелю. Из темноты появляется рука и хватает крысу. Все четверо вскрикивают от шока. Рука, сжимающая безумно пищащую крысу, прикреплена к рукоятке, по всему телу которой растет блестящий черный грибок, прикрепляющий ее к стене. Рукоятка высвобождается, отламывая кусочки гриба, и откусывает крысе голову. Они слышат рычание дальше по туннелям. Чудак выползает из другого прохода, конечности сморщены, суставы согнуты под гротескными углами, нюхает воздух. Он тянет свое тело вперед, используя руки, потому что его ноги сгнили. Из тени появляется все больше чудаков. Все они начинают драться из-за обезглавленной крысы. Бурлящая масса сморщенных конечностей и покрытых грибком лиц. Один из Чудаков поворачивается и смотрит прямо на них. | Бен | Хорхе | Томас | — Сдвинь этот кусочек туда, когда я тебе скажу, хорошо? — спрашивает Хорхе. Бен кивает. — Раз. Два. Три… Мышцы Бена напрягаются, и он громко ворчит, нажимая на рычаг и поднимая тяжелую бетонную плиту. Хорхе хватает Томаса под мышки и вытаскивает его наружу. В тот момент, когда он выбирается из-под обломков, Бен отпускает плиту, и она снова падает. — Он… — Бен тяжело дышит, упираясь руками в колени. — Он все еще жив? — Да, — Хорхе щупает пульс. — Должно быть, он самый везучий гребаный сукин сын, который когда-либо существовал. — Хорошо, — Бен начинает выпрямляться. — Нам нужно найти остальных… — Нет, — не соглашается Хорхе. — Нам нужно найти безопасное место, чтобы спрятаться. Мы только что устроили гигантский взрыв в туннелях, кишащих кривошипами. Поверь мне, этот шум привлечет внимание, которого мы не хотим. — Здесь, внизу, есть чудаки? — всплеск тревоги заставляет адреналин бурлить в теле Бена. — Солнечные бури загнали людей под землю. Раньше по всем этим туннелям были поселения.… теперь Вспышка, вероятно, уничтожила их всех, — Хорхе перекидывает руку Томаса через плечо и поднимает его с пола. — Остальные… — Не в ловушке. В отличие от нас. С другой стороны есть туннель, ведущий на поверхность. Если твои друзья такие умные, как я о них думаю, они выберутся. Теперь ты собираешься помочь, хермано? Бен пригибается, поддерживая Томаса с другой стороны. Он следует примеру Хорхе. Пожилой мужчина, кажется, знает, куда идет, ориентируясь в развилках коридоров с легкостью долгого знакомства. Наконец, они подходят к толстой металлической двери с толстыми цепями и замком на ручке. Хорхе нащупывает в своем рюкзаке ключ и отстегивает цепочки, распахивая дверь плечом. Бен делает несколько шагов вперед, поддерживая мертвый вес Томаса одной рукой, неловко включая фонарик другой. Фонарик включается, и он оказывается лицом к лицу с Рукояткой. Он отшатывается назад, чуть не роняя Томаса от шока и страха. — ТСС! — Хорхе крепко зажимает Бену рот рукой, прежде чем тот успевает вскрикнуть. Хорхе встречается с ним взглядом и постукивает пальцем по уху. Затем Бен слышит это, визг чудаков, где-то снаружи, совсем рядом с ними. Хорхе убирает руку ото рта Бена и поспешно закрывает за ними дверь, заглушая шум. Бен не сводит взгляда с фонарика, направленного на рукоятку в комнате. Необычно тихо, и теперь он видит, что у рукоятки заклеен рот кусочком скотча. Его руки и ноги прикованы к стене, и он молча напрягается в оковах, жадно уставившись на них широко выпученными глазами. Женщина, ее волосы подстрижены в мальчишеском стиле каре. Бен не уверен, были ли ее волосы изначально каштановыми или это из-за того, что они так запеклись от грязи. — Сторожевая собака? — Бен оглядывает пустую комнату. — Зачем тебе здесь сторожевая собака? — Она не сторожевая собака, — Хорхе едва может смотреть на чудака. — Ее звали Бренда. | Ньют | Соня | Минхо | Галли | Вы когда-нибудь пробовали подниматься по лестнице в здании, которое наклонено на сорок пять градусов? Ньют этого не рекомендует. Это заноза в чертовой заднице. И ноги. И руки. И спина. И, по сути, везде кровь. Не помогает и то, что эти полностью развернутые Чудаки кажутся неуязвимыми для пуль. Ньют подозревает, что это потому, что их тела деградировали до такой степени, что им больше не нужны функционирующие мозги или сердца, чтобы функционировать. Все, что ими движет — Вспышка. Ньют хватается за перила, и они ломаются у него в руках. У него как раз хватает времени подумать: о, черт; услышать, как Соня выкрикивает его имя, прежде чем он вываливается в дверной проем. Несколько секунд он пребывает в невесомости, словно летит сквозь разреженный воздух, затем его спина сильно ударяется о твердую стену, и он слышит, как бьется стекло. Он, должно быть, отключился на некоторое время, потому что, когда он открывает глаза, он видит Соню, Минхо и Галли, пытающихся дотянуться до него, зовущих его по имени, когда они спускаются с потолка. Ну, когда они спускаются со стены. Настоящие потолок и пол превратились в стены, благодаря наклонной конструкции. — Ньют, не двигайся! — кричит Соня, ее темные глаза устремлены на него с широко раскрытым ужасом. Ньют оборачивается, чтобы посмотреть, что так напугало его сестру. У него кружится голова. Он лежит на оконном стекле с большой трещиной по всей поверхности. Теперь он видит, что они значительно продвинулись от Туннелей Ужаса, преодолев половину пути вверх по зданию, которое подвешено под углом, как перекосившийся мост. Треснувшее окно — единственная преграда между Ньютом и тысячефутовой пропастью. Ньют очень, очень осторожно, не двигается с распростертого положения, распределяя свой вес как можно шире. По его бедру растекается влага. Вспоминая звуки бьющегося стекла, он смотрит вниз, ожидая увидеть кровь. Крови нет. Но мешочек с его драгоценными пузырьками пропитан насквозь. Синяя жидкость просачивается сквозь ткань и капает на стекло. Сыворотка. — Ньют, — Соня, которая стоит ближе всех, протягивает руку так далеко, как только может. Ньют тянется к своей сестре. Затем они слышат визг. В дверной проем с бешеной скоростью врывается рукоятка, хватая Ньюта. Он чувствует, как стекло трескается, когда они обрушиваются на него всем своим весом. Желудок Ньюта переворачивается, и он давится, когда в нос ему ударяет отвратительная вонь от Рукоятки. Он изо всех сил пытается удержать ее когтистые лапы и щелкающие челюсти на расстоянии. — Ньют! Дотянись! — кричит Минхо. Ньют изо всех сил пинает рукоятку, затем отползает на спине. Он отрывает взгляд от рукоятки всего на одну микросекунду, чтобы посмотреть на Соню. Пальцы его сестры сжимаются вокруг его собственных, как раз в тот момент, когда он чувствует, как боль пронзает его ногу. Зубы впиваются в икру и разрывают кожу. Он кричит. У Сони в руке металлическая распорка, и она кричит, когда с силой ударяет ею по окну, разбивая стекло. Рукоятка падает. Вес Ньюта почти тянет его сестру за край. Он думает, что они оба вот-вот упадут навстречу смерти, когда пальцы Минхо нащупывают сзади куртку Сони и тянут ее назад. Галли находится на другом конце этой человеческой цепи, одной рукой цепляясь за выступ, а другой держась за руку Минхо. Ноги Ньюта болтаются в воздухе, и ему не на что опереться. Он не может поверить, насколько близок был к смерти. Снова. — Все в порядке, — Соня смотрит на него со слезами на глазах. Такие же глаза, как у него. Идентичные по форме и цвету. «Я держу тебя». У него болит рука. У него болит нога. | Бен | Хорхе | Томас | Бен не знает, как долго Томас не спал, прежде чем замечает. Хорхе роется в своем рюкзаке, повернувшись спиной к чудаку. Бен не уверен, хорошая ли это идея — поворачиваться спиной к чудаку, даже закованному в цепи и молчащему, как этот. Но Хорхе, похоже, полон решимости притвориться, что его нет в комнате, и Бен не уверен, как далеко ему следует заходить. Бен, со своей стороны, не может отвести от него взгляд. Он наполовину убежден, что в тот момент, когда он это сделает, шрам каким-то образом освободится от своих пут и бросится на них. Он также не может игнорировать зловоние гниющей плоти, витающее в воздухе. Бен пытается завязать разговор, но Хорхе говорит односложно и вообще не отвечает, когда Бен пытается спросить о Чудаке. В конце концов, Бен сдается, и они погружаются в абсолютную тишину, нарушаемую только звуками их дыхания и шумом, который издает Рукоятка, гремя цепями, пытаясь добраться до них. Единственный источник света — фонарик в руке Бена, который он постоянно держит направленным на рукоятку. Бен оглядывается, чтобы проверить, как там Томас, и обнаруживает, что тот не спит. Бен подпрыгивает. Новичок прижимается спиной к стене, прижимая колени к груди, широко раскрытыми от ужаса глазами смотрит, пораженный и прикованный к месту, на чудака. Он такой тихий. Бен даже не слышал, как он пошевелился. Первый вопрос Новичка не в том, что эта штука здесь делает? Или, почему ты поддерживаете в нем жизнь? Или даже, можем ли мы убить его? Нет. — Как долго она в таком состоянии? — спрашивает Томас. Она. Не ‘это’. — Достаточно долго, — хрипло говорит Хорхе. Похоже, у него нет проблем с ответами на вопросы Томаса. Странно. Томас на коленях продвигается вперед, Чудак жадно следит за его движениями, пока он не оказывается достаточно близко, чтобы утешающе положить руку на плечо Хорхе. Бен чувствует, как у него отвисает челюсть. Новичок ненавидит прикасаться к людям. — Мне жаль, Хорхе, — тихо говорит Томас. Он тоже так говорит. Хорхе позволяет дотронуться до себя лишь на короткое мгновение, прежде чем стряхнуть его. — Теперь, когда ты проснулся, мы можем двигаться, — резко говорит он, переупаковывая свой рюкзак. — Если мы будем ждать еще немного, то, возможно, не сможем догнать твоих друзей. Лучше рискнуть нарваться на парочку чудаков. Фонарик Бена направлен в сторону от Томаса, когда он отвечает, поэтому он не может видеть лица Новичка, но слышит, как сбивается его дыхание. — Ты просто оставишь ее здесь? — Томас звучит пораженным. Снова использование «она» вместо «это». — Ну, я же не могу взять ее с собой, не так ли, хермано? — голос Хорхе срывается от гнева. — Она чудачка. Я ничего не могу сделать, чтобы помочь ей. — Но я могу, — голос Томаса тихий и настойчивый. — Я видел, как ты смотрел на Ньюта ранее. У него есть сыворотка? Мы можем сделать больше. — Томас, — резко говорит Бен. Ньют — это одно, но чтобы Новичок так волновался из-за девушки шанк, которую никто из них не знает… Хорхе, кажется, разделяет его мысли, потому что его глаза сузились в подозрительные щелочки. — И зачем ты это сделал, хермано? Хм? Ты не отличишь Бренду от дыры в земле. — Почему ты спас нас? — горячо огрызается Томас. — Ты мог позволить ПОРОКу забрать нас. Джэнсон хорошо заплатил бы тебе за это. Ты был бы обеспечен на всю жизнь. Но ты этого не сделал. Ты этого не сделал, и я в долгу перед тобой за это. — И сколько времени ей даст эта сыворотка, хермано? Неделя? День? Час? Я приковал ее здесь. Я наблюдал, как она поворачивалась. Я не могу сделать это снова. — Хорхе, послушай меня, — Томас серьезно смотрит на него. — Ты думаешь, я не знаю, каково это? Ты думаешь, я не знаю, что время Ньюта на исходе? Однажды сыворотка перестанет действовать на него, и мне придется наблюдать, как он превращается, а потом мне придется пустить ему пулю в голову. — Его голос срывается. — Но пока этот день не настал, я хочу проводить с ним как можно больше времени. Взгляд Новичка скользит по Бренде, и Бен ошеломлен, увидев, что его глаза полны непролитых слез, отражающих луч фонарика обратно на него, как пара отполированных монет. — Она в прошлом, — говорит Томас. — Я не знаю, сколько времени продержится сыворотка. Но это того стоит, чтобы вернуть ее, пусть даже всего на неделю, или на день, или даже на час… это того стоит, Хорхе. Голова Хорхе опущена. Его лицо в тени, но плечи трясутся. — Доверься мне, — умоляет Томас, на его лице появляется что-то юное, отчаянное и детское. — Пожалуйста. | Ньют | Соня | Минхо | Галли | — Черт, — Минхо перебирает крошечные кусочки битого стекла. Среди них нет ни одного целого пузырька. Он взволнованно проводит руками по волосам, отходит на несколько футов, запрокидывает голову и кричит в небо. — ЧЕРТ! Руки Сони дрожат, когда она осторожно закатывает штанину Ньюта. Из следа от укуса на его икре все еще сочится кровь. — Выглядит плохо, не так ли? — Ньют слабо улыбается своей сестре. — Могло быть и лучше, — голос Сони едва заметно дрожит. — У нас есть время, — в тоне Галли очень плохо скрывается тревога. Эти законченные чудаки в туннелях, должно быть, действительно потрясли его, думает Ньют. Галли обычно гораздо лучшая лгунья, чем эта. — Ньют только что получил дозу. У нас есть две недели, пока эффект не пройдет. — Я не сторонник науки, — Ньют улыбается устало и без особого юмора. — Но разве Мэри не говорила, что сыворотка не будет действовать так долго, как распространяется инфекция? — Он указывает на свою укушенную ногу. — Это считается распространением, не так ли? — Тогда мы получим больше сыворотки, — говорит Галли, явно борясь с паникой. — Припасы были у Томми, — напоминает им всем Ньют. Его голос мрачен даже для его собственных ушей. — Он и Бен были единственными, кто хотя бы знал, как приготовить сыворотку. — У нас есть время, — снова настаивает Галли. — Сильный укус или нет, так быстро ты не вылечишься. — Ты уверен в этом, приятель? — спрашивает он голосом, который, как он знает, звучит странно. — Да. — Тогда почему ты тянешься за своим пистолетом? Галли отдергивает руку от кобуры. Ньют чувствует, как в животе образуется что-то вроде низкого, мелкого удовлетворения, похожего на ледяной шарик. — Потом мы найдем Томаса и Бена, — Минхо топает обратно к группе. — Или они найдут нас и сделают еще сыворотки. Проблема решена. — Минхо, — Ньют закрывает глаза, не желая заставлять себя смотреть другу в лицо, когда он говорит это. — Бомба взорвалась прямо над ним. — Хей, — Минхо хватает его за плечи, опускаясь на колени рядом с ним. — Ты же не собираешься бросить его сейчас, не так ли? Новичок пережил ВКР. Он пережил Гриверов, Крэнксов и этого скользкоголового Джэнсона. Ты думаешь, немного камня удержит его? | Бен | Хорхе | Томас | — Ты должен был позволить мне сделать это, — говорит Бен. Томас смотрит на него. Он бледен из-за того, что перелил так много крови, в сочетании с тем фактом, что недавно на него обрушилась половина туннеля, и Бен начинает беспокоиться. На самом деле, он перестал беспокоиться с тех пор, как Новичок предложил приготовить сыворотку для Бренды, порылся в их скудных запасах и поставил под угрозу безопасность Ньюта ради двух незнакомцев, которых они только что встретили. Бену, возможно, не стоило позволять Томасу принимать важные решения некоторое время после этого, потому что удар по голове Новичка, должно быть, подействовал на него сильнее, чем он думал. Несмотря на то, что он дрожит так, словно вот-вот упадет при малейшем порыве ветра, выражение лица Томаса оживляется. Его глаза блестят, и в них пляшут эмоции, которые Бен не может прочитать. Что-то происходит с Новичком, чего Бен не понимает. Что-то связанное с Хорхе и Брендой. Кое–что о том, как Томас обращается с ними — достаточно незаметно, чтобы Бен заметил, но слишком незаметно, чтобы он действительно понял, почему это странно. — Нет, ты уже сдавал кровь для Ньюта, — говорит Томас. — Ты не знаешь Бренду. — Ты тоже, — напоминает ему Бен. Выражение лица Томаса напрягается. Он выглядит почти страдающим. — Хорхе спас наши жизни. — Он спас твою жизнь. Остальным из нас просто повезло. — Что это должно значить? — Томас моргает. — Это значит, Салага, — Бен хихикает, качая головой. — Что ты до сих пор ни хрена не представляешь, какой эффект оказываешь на людей. Кажется, это уникальная черта Томаса — его способность внушать преданность совершенно незнакомым людям, заставлять их доверять ему и свою жизнь, убеждать их связать с ним свою судьбу, нравиться ему. Бен видел, как это произошло с Глэйдерами и Правой Рукой, с Хорхе и даже с маленькой девочкой Ланой. Каждый раз, когда это происходит, он до сих пор поражается. — Хорхе хороший человек, — настаивает Томас. Бен хмыкает и предпочитает не реагировать на это. Он переводит взгляд на Бренду, все еще прикованную цепью; она больше не смотрит на них жадно, а свернулась калачиком в позе эмбриона. Хорхе приклеен к ее боку. Время от времени она вздрагивает всем телом, и Хорхе вытирает ее потный лоб влажной тряпкой. — Думаешь, это сработает? — спрашивает Бен, как только понимает, что Новичок все еще наблюдает за ним, ожидая ответа. — Дать сыворотку Бренде? — Мои шаткие ферменты, кажется, справляются со своей работой, — Томас внимательно наблюдает за Брендой. Бен не узнает выражение его лица. — Возможно, мне понадобится взять еще крови, чтобы помочь ей выздороветь. — Он рассеянно смотрит на зарешеченную дверь, выражение его лица меняется, и на этот раз Бен не узнает его. — Ты беспокоишься о Ньюте? — Я всегда беспокоюсь о Ньюте, — Томас прикусывает нижнюю губу. — Если мы затянем… — Он умолкает. — Поздновато передумывать, Новичок. — Нет, — твердо говорит Томас. Затем он колеблется, закусывая губу. — Ты думаешь, они уйдут без нас? Ньют и Минхо обожают Томаса, и Бен думает, что шансы на то, что они добровольно оставят его, примерно такие же, как шансы на то, что кто–то из них отгрызет себе руки — это было бы болезненно и кроваво, теоретически возможно, но маловероятно, что это когда-либо произойдет.