шрам, который я не могу обратить вспять (чем дольше он заживает, тем сильнее болит)

1 — Я знаю, что ты чувствуешь, — говорит Соня. — Нет, не знаешь, — говорит Томас. Бренда, возможно, была женой Сони. Но она была сестрой Томаса задолго до того, как они с Соней впервые увидели друг друга. Была частью его жизни, сколько он себя помнил. Половина его самого. Дочь его матери. Он думает о Бренде и о секретах, которые шепчет по секрету — о крепости под одеялом и о том, что они не ложатся спать позже положенного времени. Объедаются несвежими M & Ms и мармеладными мишками, и как Бренда всегда выбирала сначала все синие, потому что «они самые лучшие, Томас!». Он думает о руке Бренды в своей, всегда крепко сжимающей, боящейся отпустить его, боящейся потерять еще одного брата. Он думает о том, как они свернулись калачиком в одном спальном мешке, когда они были еще достаточно маленькими, чтобы это сходило им с рук, о том, как ему всегда было жарко и потно просыпаться, как она всегда жаловалась на его холодные ноги. Он думает о той уверенности, которую раньше испытывал, что она будет рядом с ним, где бы он ни был. Что она всегда будет рядом с ним. Всю его жизнь. Подшучивая и дразня его за неудачный жизненный выбор. Он думает об обещании между детьми, данном по игрушечным рациям. — Раньше у меня был старший брат, — говорит Соня. Томас вскидывает голову и смотрит на Соню с нескрываемым изумлением. — Я этого не знал, — говорит он. — Не многие люди знают. Томас думает, что должен сказать что-нибудь утешительное. Должен сказать Соне, что ему жаль, по крайней мере. Но трудно по-настоящему сожалеть о чужой потере, когда тебе слишком жаль себя. В конце концов он вообще ничего не говорит. — У него не было иммунитета, — продолжает она. — Ты, наверное, можешь догадаться, что произошло дальше. Томас может. То же самое случилось со всеми Чудаками на этой забытой богом планете. То же самое случилось с Брендой. Он хочет побыть один. Но сказать Соне, чтобы она заткнулась и ушла, кажется слишком сложным. — Мы не могли оставить его, — говорит она. — Но мы не могли позволить ему обратиться. Поэтому мы заковали его в цепи. Оставались с ним так долго, как могли. Когда он изменился, мой отец взял пистолет… Соня запинается. Томас годами не думал о своем биологическом отце. Но он думает о нем сейчас. Думает о том, как его мать забирает своих детей и убегает, оставляя гниющую кошмарную тень его отца в той запертой комнате. Он задается вопросом, там ли еще его отец, или кто-то каким-то образом избавил его от страданий. — Он не смог с этим справиться. Представь, что ты сделал это со своим ребенком. Итак, когда я стала достаточно взрослой и он научил меня всему, что мне нужно для самозащиты, он дождался, пока я усну, выскользнул из нашего лагеря и… Томас думает о своей матери, о том, как Хорхе вложил ей в руку пистолет. Его мать, которая наблюдала, как ее муж превращается в монстра, и не хотела, чтобы ее дети делали то же самое с ней. — Я никогда не рассказывала о них Бренде, — тихо признается блондинка. — Но я продолжаю думать… ты, Бренда и Хорхе — вы напоминаете мне о них. — Бренда мне не родная сестра, — ее рот приоткрывается, образуя букву "О". — Мы называем друг друга братьями и сестрами, но моя мать подобрала Бренду на улице, когда нам было около трех. Она заботилась о нас. Потом это делал Хорхе. - Никогда бы не подумала, — тихо говорит она. — Вы двое похожи. — Думаю, да, — он ковыряет кутикулу. Его ногтевые ложа красные, опухшие и инфицированные. — У Бренды был биологический младший брат. Джордж. ПОРОК забрал его, когда он был младенцем. — Она никогда ничего мне об этом не рассказывала, — ее глаза блестят, нижняя губа дрожит. Томас не думал, что Бренда сделает это. С братьями и сестрами все по-другому. По-другому с кем-то, с кем ты вырос вместе и разделял каждую веху. Истерики, ободранные колени и выпавшие зубы. Перепады настроения, прыщи и надтреснутый голос. Лунный свет окрашивает светлые волосы Сони в серебристо-серый цвет. Она похожа на старуху. Ее волосы, обычно заплетенные в безупречную косу в виде рыбьего хвоста, свисают непослушными прядями по спине. Горе тяжелым грузом лежит на ее плечах, в опущенных бескровных губах, в пятнах на щеках, в потухшем взгляде ее карих глаз. Брат и отец Сони. Младший брат Бренды Джордж. Родители Томаса. В нем недостаточно жалости, чтобы ходить вокруг да около. — Мне жаль — ему даже удается говорить так, будто он говорит серьезно. — Я не думал. Она была твоей женой. — Да, была. Если раньше Соня обнимала его, возможно, касалась плеча или успокаивающе держала за руку, то теперь она просто смотрит прямо перед собой. Она не смотрит ему в глаза, и никакая часть ее тела не касается его. Томас не думает, что от него осталось достаточно, чтобы протянуть руку. Сейчас Убежище сильно изменилось за год. Минхо едва может его узнать. Здесь более многолюдно. Повсюду выросли частные домики и общежития. Столовая была расширена, и теперь у нее есть крыша. Система фильтрации воды была полностью отремонтирована для обслуживания большего количества населения. Теперь у них есть общая ванна и душевая с полностью функционирующей сантехникой и всем необходимым, доступ к которым осуществляется на основе строгой ротации. Глэйдеры и Айсеры приветствуют их возвращение как героев-победителей. Такое отношение заразительно, оно распространяется, пока не доводит других детей до исступления. В то время как взрослые отправляются спать, дети не ложатся спать допоздна, и послеобеденный костер превращается в импровизированную вечеринку. Минхо потерял счет тому, сколько старых друзей пришли поприветствовать их возвращение. Его переполняет такое шумное, беспорядочное счастье, которое было бы немыслимо еще несколько дней назад. Куда бы он ни посмотрел, он видит Глэйдеров. Своих друзей. Свою семью. Выпивку, смех и танцы. Он мог бы снова быть на Поляне, отмечать прибытие нового новичка еще одной ночью у костра. Алкоголь приятно гудит в его венах. Пьяный смех наполняет его уши. Глаза Алби смотрят на Ньюта как на чудо, взъерошивают его волосы, сжимают плечо, руки соприкасаются, всегда одна часть их тел соприкасается. Уинстон, с его черной дырой в животе, жует. Галли выглядит более довольным, чем за последние месяцы. Среди них есть пустые места там, где должны быть другие мальчики. Зарт и Фрайпан несут чушь. Клинт — легковесный рукастый игрок. Чак тявкает вовсю. Потери затянулись, уже не свежие и не калечащие. Затяжная боль еще больше затмевает то, что Минхо может смотреть на Ньюта и думать: ты здесь, ты не болен, нам не придется тебя терять… Кстати, о пустых местах… — Неужели мы все попали в альтернативную вселенную, где веселятся Новичок? — громко зовет Галли. Минхо прослеживает за его взглядом. Томас и Бренда стоят в центре круга ликующих зрителей, устраивая своего рода соревнование. У каждого в одной руке монета, а в другой пистолет. Синхронно они подбрасывают монеты в воздух и стреляют в небо. Раздается звон, и монеты падают обратно в песок. Монета Бренды цела, но у Томаса на ней вмятина. Томас сжимает кулак — удивительно детский жест, которого Минхо никогда раньше у него не видел. Новичок широко улыбается, на его щеках появляются ямочки. Он даже не знал, что у Томаса есть ямочки на щеках. В кои-то веки тот ведет себя как его настоящий ровесник, а не старик, запихнутый в молодое тело. Бренда бросает обратно банку с янтарным отваром. Кто-то бросает в них еще монет, и игра продолжается. Томас выигрывает больше всех, а Бренда становится все пьянее и пьянее. Когда Минхо возвращается к своим друзьям, они поддразнивают Алби по поводу его личной жизни. Испытанный и верный способ скоротать время с тех пор, как все они были прыщавыми подростками, а Ньют и Алби начали танцевать друг вокруг друга. Их роман в конце концов сошел на нет, но традиция осталась. — Брось нам кость, шенк, — Галли толкает его локтем в бок. — Вся эта первоклассная недвижимость повсюду, и ни одна из них не привлекла твоего внимания? Никто не хотел связываться с лидером Глэйдеров? — Не ваше дело, вы, любопытные слизняки, — говорит Алби. — Нет, мы можем разобраться с этим сами, — говорит Уинстон. — Просто поищи кого-нибудь блондинистого и худощавого с акцентом. — У тебя есть типаж, — Минхо глубокомысленно кивает. — Я встречался с одним человеком, — Алби беззлобно смотрит на них. — С одним. И была причина, по которой у нас ничего не вышло. — Потому что нам было лучше быть друзьями? — говорит Ньют. — Потому что я был слишком скучным для тебя. Как по команде, они слышат внезапные одобрительные возгласы. — СРАЖАЙСЯ! СРАЖАЙСЯ! СРАЖАЙСЯ! Источником переполоха, опять же, являются Томас и Бренда. — У нее в руках нож? — спрашивает Уинстон. Ньют делает шаг вперед, но Алби удерживает его за плечи. — Нет, подожди, — говорит мужчина. Очевидно, устав от игры в стрелялки, Томас и Бренда кружат друг вокруг друга, как тигры в клетке. Бренда замахивается ножом, и он уворачивается. Оба смеются, сумасшедшие. Пока Минхо наблюдает, Томас хватает нож голой рукой, обездвиживая руку Бренды, и перебрасывает ее через плечо. Бренда сильно ударяется о землю, все еще хрипя от смеха. Она опускается на колени, а затем снова поднимается на ноги. Томас отбрасывает нож в сторону. Кровь стекает по кончикам его пальцев из узкого пореза на ладони. — Ты псих! — кричит Бренда, но в ее глазах пляшут искорки, и она звучит восхищенно. — Кто хватается за гребаное лезвие? — Брезгуешь небольшим количеством крови, Бренда? — Томас небрежно смахивает кровь. — Ух ты! — глумятся зрители. Томас расплывается в акульей ухмылке, изображая толпу. Минхо никогда раньше не видел эту сторону своего друга. В какой-то момент они начинают кататься по грязи. Томас обхватывает рукой и ногой челюсть Бренды и прижимает ее к земле. Она в ответ бьет его ногой прямо в лицо. Оба быстро вскакивают на ноги и снова начинают кружить, выкрикивая колкости. Без предупреждения Хорхе выходит с ринга для зрителей и выбивает ноги Томаса из-под него. — Хорхе! — визжит Томас. — Следи за спиной, хермано! — весело отвечает Хорхе. — Ты становишься неаккуратным! Когда Бренда бросается на него, Томас хватает ее за колени и валит на землю. Она упирается большеберцовой костью в его торс и переворачивает его, подбирая с земли брошенный нож. Она подносит лезвие к его шее, и он замирает. Бренда поднимает голову. Ее глаза дикие и живые, как огонь. — Люди думают, что вот так можно перерезать человеку горло, — она качает головой, фыркая. — Это только в кино. — Она вонзает острие ножа ему прямо между ключиц. — Надави вот сюда. Без шума. Никакого беспорядка, — говорит она им, как учитель естествознания, проводящий практическую демонстрацию в классе. Хорхе стреляет из пистолета прямо рядом с ее головой. Бренда вскрикивает, зажимая уши. Томас отталкивает ее от себя, начиная смеяться. — На чьей ты стороне? — жалуется Бренда. — Дрогнешь — умрешь, доченька, — Хорхе уклончиво пожимает плечами. Алби еще несколько секунд смотрит на сцену, затем снова переводит взгляд на Ньюта. — Что ж, — говорит Алби. — По крайней мере, тебе не будет скучно. _____ — Вы когда-нибудь слышали об истории Франкенштейна? Томми — болтливый пьяница. Это его черта, которую Ньют никогда раньше не видел. С другой стороны, Бренда, кажется, выявляет в Томми много такого, чего Ньют никогда раньше не видел. — Был парень… этот сумасшедший ученый… который создал искусственного человека из кусочков разных трупов. Монстр Франкенштейна. Я не помню историю. Я прочитал ее давным-давно. Томми лежит плашмя вдоль бревна, одной рукой рисуя узоры на песке. Другая его рука сложена на животе, сжимая свежую банку спирта. — Но это заставило меня вспомнить о Вспышке. Я имею в виду, что люди создали вирус. Мы создали монстра. Мы создали Чудаков. Вирус не выбирал, чтобы его изобретали. Мы это сделали. Держу пари, что вирусу грустно. — Хорошо. Хорошо, — Ньют вырывает банку из пальцев Томми. — Я думаю, с тебя хватит. Томми дуется на него. И, черт возьми, несправедливо, что он так хорошо выглядит. Широкие плечи. Узкая талия. Сильный подбородок. Глаза, сияющие, как осколки янтаря. Полные, мягкие на вид губы. Кожа, которая в свете камина кажется загорелой, золотистой и влажной. — Томас, приятель, вставай. Ньют хватает Томми за предплечье и поднимает его на ноги. Томми натыкается на него. Ньют подстраивает его так, чтобы рука Томми была перекинута через плечо. Он обнимает молодого человека за талию, поддерживая его вес. Он чувствует горячее дыхание Томми сбоку на своей шее, чувствует прикосновение ресниц Томми к коже, когда его глаза закрываются. — Не засыпай сейчас на мне, Томас. Им удается вернуться в отведенную Томми хижину до того, как тот засыпает. Ньют задерживается ровно настолько, чтобы налить Томми немного воды, снять с него обувь и укрыть одеялом. Он начинает уходить, когда чувствует, как мозолистые пальцы вцепляются в его запястье, удерживая его там. — Ты злишься на меня, — единственный янтарный глаз приоткрывается и смотрит на Ньюта с удивительной ясностью. — Иди спать, Томас. Ты пьян, — выдыхает Ньют. — Ты назвал меня Томасом. Ты делал это всю ночь, — Ньют моргает. Он даже не осознавал, что делает это. Пальцы Томми разжимаются на запястье и прячутся под одеяло. — Это из-за Терезы? Не совсем. Но она — часть проблемы. Ньют думает о том, как Тереза смотрит на Томми всякий раз, когда думает, что никто другой не обращает на нее внимания. Тоска. Тоска. Сожаление. В этом нет ничего нового. Девушки все время смотрят на Томми. Разница в том, что на этот раз Томми оглядывается назад. — Ты мне никогда не говорил, — решается сказать Ньют. — Тереза была целую жизнь назад… — Я говорю не только о твоей бывшей, Томми. Ты больше не полагаешься на меня. Ты мне ни хрена не доверяешь. Ньют ненавидит чувствовать себя так — неуверенной в себе, ревнивой подружкой. В это время, год назад, до их расставания, Ньют был тем, кому Томми рассказывал все свои секреты, к кому обращался первым. Это заставило Ньюта почувствовать себя особенным и важным. Он никогда в жизни не чувствовал себя ближе к кому-либо, даже к Алби. Теперь они как будто говорят на разных языках. Они больше не щелкают. Он думает о Томми, который болтался с Хорхе и Брендой, принимая их легкие нежные прикосновения — руки, перекинутые через плечи, сцепленные локти, дружеский толчок в бок. Он думает о том, как Томми обычно вздрагивал, когда их с Ньютом пальцы случайно соприкасались и этот контакт застал Томми врасплох. Хорхе и Бренда умеют рассмешить Томми, как никто другой. Он думает о том, как Томми всегда забивается в укромный уголок и шепчется либо с Беном, либо с Арисом Джонсом. Теперь Томми доверяет только им. К ним он обращается в первую очередь. Они — те, кто знает его секреты. Это вызывает у Ньюта чувство обиды и ревности. Хуже всего то, что он понимает, что Томми всегда так с ним обращался. Он всегда держал Ньюта в неведении до последнего возможного момента. Всегда защищал его и заботилась о нем, но держал на расстоянии вытянутой руки. Даже любил его, но делал это так отстраненно. Томми всегда скрывал свое прошлое, опасался своей привязанности, такой же далекий и неприкасаемый, как далекая галактика. Как будто Ньют — это что-то драгоценное, хрупкое и… чистое, что-то, что нужно шенку, чтобы не дать своей внутренней тьме запятнать его или что-то в этом роде. Только сейчас Ньют осознает это, теперь, когда у него есть система отсчета, теперь, когда он может сравнивать себя с Брендой и Хорхе, с Арисом Джонсом и даже с Беном. Томми не доверяет Ньюту самые темные стороны себя, но доверяет им. — Ты не опираешься на меня, — снова говорит Ньют. Он осторожно присаживается на край спального тюфяка, подбирая нужные слова. — Ты всегда шепчешься с Арисом и Беном о своих планах и секретах. Ты всегда выглядишь таким счастливым с Брендой и Хорхе. Ты тянешься к ним. Ты не… тебе даже не нравится прикасаться ко мне большую часть времени… — Это не… — голос Томми звучит тихо и обиженно. Он сворачивается калачиком под одеялом, образуя телом вопросительный знак. — Я привык к этому — всегда смотреть с другой стороны экрана. Невозможность прикоснуться. Ты. Минхо. Чак. Глэйдеры. Удар. — Ты можешь прикоснуться ко мне, — мягко говорит Ньют. Проходят секунды. Кровь Ньюта кажется густой и вялой, как патока. — Ты можешь прилечь? — спрашивает Томми. Ньют скидывает ботинки и присоединяется к Томми под одеялом. Когда они натягивают тонкую ткань на головы, кажется, что они вдвоем находятся в своем собственном маленьком мире. Теперь Томми тянется к нему. Рука опускается на талию Ньюта, спускается вниз и упирается в выступ его тазовой кости. Другой рукой он касается лица Ньюта — его скул, носа, губ, лба. Ньют закрывает глаза, слушая, как ему оказывают помощь. Он чувствует, как рука Томми покидает его лицо и поднимается к волосам, накручивая пряди на пальцы. — Я не Глейдер, — Томми говорит это не с самоуничижением. Его тон деловит. Ньют подавляет желание поспорить и просто слушает. — Ньют, я никогда не был одним из вас. Я никогда не был Глэйдером. Я смотрю на вас всех и… слишком много вины. С Брендой и Хорхе проще. И Арис — он понимает. — Я никогда не винил тебя. — Ты не знаешь, что я сделал, — голос Томми приглушенный, низкий и потрясенный. — Я не могу винить никого другого. Я не могу винить Галли в убийстве Чака. Я не могу винить Терезу за предательство нас. Я не могу винить ПОРОК за строительство Поляны, за то, что Алби убил Джорджа. Все, что произошло, из-за меня. Все это из-за меня. Я — Лекарство. Я подвергаю всех опасности просто тем, что живу. — Не говори так, — Ньют хватается за него. Грудь Томми сжимается, и он перестает дышать. — Не смей, черт возьми, говорить это снова… Томми придвигается ближе, поднимая голову. Ньют скорее чувствует это, чем видит. Горячее дыхание овевает его шею. Губы касаются подбородка Ньюта, проводя горячую линию по коже, пока она не касается уголка рта. Ньют обнимает лицо Томми, наклоняя его голову для настоящего поцелуя. Другая его рука скользит по талии Томми, притягивая темноволосого мужчину вплотную к себе. Ньют просовывает руку под рубашку Томми, смело проводя ладонью по обнаженной коже живота брюнета. Ньют позволяет своей руке блуждать по груди Томми, задирая рубашку. Его кожа не гладкая. Рваные рубцы от пыток, которым его подвергла ПОРОК, скрыты под одеждой, бугристые и неровные на подушечках пальцев Ньюта. Томми напрягается, затем напряжение покидает его, и он тает. Шрамы не имеют значения для Ньюта. Томми всегда был прекрасен для него. Томми, задыхаясь, смеется ему в ухо. — Потому что я уверен в себе, верно? — он придвигает голову ближе, так что его нос касается линии скулы Ньюта. Невысказанное приглашение. Ньют мог бы поцеловать его снова. Он мог бы зайти гораздо, гораздо дальше поцелуя, и Томми не остановил бы его. Томми был бы рад этому. Ньют мог заставить Томми развалиться на части своим ртом, руками и членом. Он мог наметить каждую соблазнительную линию, изгиб и впадинку тела Томми, попробовать на вкус его влажную кожу и пометить его своими зубами. Он мог заставить Томми умолять, кричать и рыдать от удовольствия. Он мог заставить Томми почувствовать себя красивым, заставить его забыть о своих шрамах. Ньют вытаскивает руку из-под рубашки брюнета. Он наклоняется и целует Томми в плечо, тепло его кожи проникает сквозь ткань одежды. — Поцелуй меня, когда протрезвеешь, Томми. Томми замирает. Ньют поворачивает голову, его губы скользят по плечу Томми к шее. Он легко целует точку пульса, чувствуя, как тот сильно и быстро бьется у его рта. Робкие пальцы касаются скулы Ньюта. Рука на его бедре. Лицо Томми уткнулось в шею Ньюта, утыкаясь носом в изгиб его челюсти. — Ты можешь остаться? — спрашивает Томми. — Я здесь, — обещает Ньют.