Dragon and Phoenix

Я закрываю глаза, но это не помогает. Во тьме огонь горит еще ярче.

© Сьюзен Коллинз, «Сойка-пересмешница»

      Огонь для Юнги — что-то ближе, чем дом. Феникс находит в нем свой покой. Стихия пробуждает пороки. Омега им сопротивляться не хочет.       Языки пламени тянутся к небу и тихо шепчут мольбы о прощении. Откуда взялось прощение, если все, что сейчас происходит, способно освободить Юнги от многолетних оков?       Стоит ему чуть отойти от склада, охваченного огнем, как сердце на миг перестает биться. В голове, подобно похоронному маршу, голос Хосока звучит, а перед глазами картинка, на которой Дракон в этом пламени гибнет. Юнги там оставил человека, предназначенного судьбой — от этого дыхание спирает.       Стоило ноткам сомнения поселиться в чужом сердце, как каждое его верно принятое решение, поддается осуждению.       Феникс сам себя осуждает — это не тот вариант, от которого он станет свободным.       — Почему я не могу просто уйти? — Юнги останавливается спиной к складу и чувствует жар, он слышит голоса Драконов, которые погибают от рук его прародителя. — К черту, — Феникс тянется к повязке на своей руке и срывает ее, бросая в огонь. — Я тебе не принадлежу, — кричит то ли самому себе, то ли языкам пламени, поглощающим жизни, то ли Вселенной, что загнала его в эту ловушку.       Омега стаскивает с себя маску, придавая ее огню, и возвращается на склад. Глаза щиплет от едкого дыма и запаха угарного газа. Он знает место, откуда есть шанс выбраться — Юнги его специально оставил, подсознательно надеясь, что Драконы будут разумнее. Он поступил нечестно — не оставил им почти никаких шансов на спасение.       Но разве судьба когда-то бывает честна со своими слугами?       Жизнь над Юнги насмехалась, вгоняла когти в его сердце, все ближе и ближе подталкивая к жерлу вулкана. Феникс — жертва, обязательный пункт в очередном ритуале.       Омега пробирается ближе к центру, где загнанными зверьками за последнюю надежду цепляются Драконы.       Первый, кого Юнги замечает — Хосок. Альфа без сознания, его одежда изодрана, видимо, он пытался прорваться сквозь пламя. Буквально в метре от него едва живой Намджун, который сидит, облокотившись спиной о стул. Его глаза открыты, но дыхание прерывистое.       Над головой Юнги трещит балка, что всего через секунду перекрывает последний путь к спасению. Феникс сможет войти и погибнуть вместе с Драконами, но выйти у него вряд ли получится. А ему другого и не нужно — умирать плечом к плечу со своим лидером, человеком, который совсем юного омегу на ноги поставил, научил, как постоять за себя и показал, что в этом мире семья по крови — не главное. Намджун замечает шевеление за пламенем и через секунду Юнги оказывается в кругу, преодолев больше, чем половину склада.       — Почему вы не пытаетесь выйти и спастись? — Феникс на грани истерики, он хлопает Дже по щекам, желая привести его в чувства и вытащить отсюда, чего бы это не стоило.       — Ты что здесь делаешь, птенчик? — Ким цепляется за сознание из последних сил.       — Сам это устроил — сам и буду расхлебывать, — Юнги пытается поднять Намджуна под руку, но он отталкивает омегу, указывая пальцем на Хосока.       — Вытащи его, — Феникс упрямо мотает головой, отказываясь принимать это. — Он нужнее тебе, Юнги.       — Нет-нет… Я вытащу тебя и вернусь за ним. Ну же, Намджун, — омега слез не сдерживает.       — Юнги, он нужен тебе больше, — Ким кашляет, а говорить становится все тяжелее. — Для твоей свободы — он нужен тебе, птенчик.       — Нет, Намджун, я прошу тебя, — Юнги утирает грязными руками лицо, оставляя разводы от сажи. Он дергает Дже за рукав пиджака, заставляя сосредоточиться на себе. — Пожалуйста, давай уйдем, — Намджун треплет темные волосы омеги.       — Будь счастлив. За нас двоих. Я надеюсь, что ты станешь хорошим дядей для моего ребенка, — Дже не успел рассказать радостную новость — его муж носит маленького Феникса внутри себя.       — Я вернусь за тобой, и ты возьмешь своего сына на руки, — Юнги знает, как долго Намджун хотел этого ребенка.       — Угу, — Дже знает, что он не успеет. Оставаться в сознании становится только тяжелее. Юнги вытирает слезы и не перестает всхлипывать. Перед глазами все медленно плывет.       Омега осматривается по сторонам и принимает единственно верное решение. Хосок без сознания долго, а значит его нужно вытаскивать первым.       Почему сердце сжимается от одной только мысли, что он может не успеть? Зачем тогда вообще было устраивать все это? Ради чего? Ради своего спасения? Чушь собачья. Юнги — эгоист, который думал, что сможет таким образом избавиться хотя бы от одной проблемы.       Омега становится на ноги и плетется к Хосоку — альфа едва дышит, и пульс слабо прощупывается. Феникс, скрипя зубами, поднимает тело Дракона на свою спину и шагает в сторону, с которой пришел. Каждый метр он проходит с тяжестью. Рыжие языки, то и дело цепляют его кожу, оставляя свои метки. Юнги ни слова не говорит, только стонет болезненно и просит дать ему немного времени.       Очередная балка обрушивается перед ним, едва не задевая Хосока. Юнги вовремя выставляет руку над собой и удар приходится на нее. До спасительной улицы остаются жалкие метры, как раздается громкий треск. Часть крыши, которая находится над единственным не загоревшимся месте, там, где он оставил Намджуна, громко крошится.       Юнги поворачивает голову и испуганно осматривает Кима. Альфа встал на ноги, чтобы глазами проследить, как Феникс выберется со склада. Дже упирается руками о стул и принимает исход. Последняя перегородка, удерживающая крышу, ломается. Для омеги мир останавливается в тот момент, когда Намджун улыбается ему в последний раз. Так тепло, что даже огонь — ничто, в сравнении с этим.       Будто в замедленном действии все происходит. Дже даже не пытается спастись. Он стоит на месте, не желая сбегать от той, кто зовет его в свои объятия.       Его сын вырастет прекрасным человеком — он в этом уверен. Сокджин об этом точно позаботится. Его муж — самый потрясающий омега во Вселенной. Намджун был счастлив разделить свою судьбу с таким человеком. Он до последнего сомневался, что достоин быть рядом, что достоин разделить одну жизнь на двоих, отдавая свое сердце в хрупкие руки. Дже сейчас ни о чем не жалеет, кроме того, что не успел взять свою кроху на руки. Не услышал его детский плач и смех. Не увидит первые шаги, первые падения. Он не будет рядом, зато будет Сокджин. Ему придется любить малыша за двоих.       Юнги уверен, что Намджун бы стал хорошим отцом. Но все, что ему сейчас остается, в последний раз взглядом обещать быть рядом с его семьей. И он делает — заверяет, мол «не переживай, друг, я сдержу свое обещание.»       И на больше небьющемся сердце теперь высечено одно только имя… Сокджин.       Феникс смотрит, как огонь забирает первого важного человека. А тот только улыбается смерти — не боится.       Сердце Юнги остается под развалинами, где сейчас покоится Намджун.       Раздается сирена от пожарных машин, а омега даже с места сдвинуться не может. В его глазах навсегда застыл образ альфы, чьи ямочки на щеках умещали в себе Вселенную. Для Юнги Намджун был не братом, а отцом.       Он отдал жизнь, чтобы Феникс стал свободным. Теперь у Юнги нет никакого права сдаться.

*****

      Веки открыть не хватает никаких сил — они будто засыпаны песком. Хосок чувствует, как по всему телу проходят болезненные импульсы. Воспоминание пусты. Произошло что-то непоправимое — он это каждой клеточкой души чувствует. Дракон разлепляет глаза и яркий белый свет постепенно приводит его в чувства.       Он в палате, а значит выбраться из огня удалось. Хосок медленно моргает, пытаясь понять, кто находится с ним в палате. Его посетитель вздрагивает, когда замечает, что альфа пришел в себя, и подскакивает на ноги. Перед глазами появляется размытый образ Юнги, но стоит пару раз моргнуть, как расплывчатый силуэт приобретает свои четкие границы — Феликс.       — Я позову врача, — все тело скованно, а голос доходит до Хосока будто через огромный слой шумоизоляции. Через минуту вокруг него начинается суета — люди в белых халатах мечутся из одной части палаты в другую.       Но в его голове всего один вопрос, который беспокоил от начала и до конца, прежде чем там на складе потерять сознание — его внутренний хищник скулил имя единственно важного человека.       «Юнги! Юнги! Юнги!»       Они связаны не обстоятельствами, а судьбой. Хосок без него остаться не может, потому что чувствует — это неправильно, так быть не должно. Это было с их первой встречи и знакомства, когда Юнги умчался на огненном ламборгини, оставляя альфу глотать пыль. Это было с того момента, как Юнги смог дать ему отпор в лифте. Первый омега, что сопротивляется, не позволяет своей гордости пачкаться в пыли. Это и привлекает Чона — сила воли, благодаря которой Юнги каждый раз остается стоять на ногах. Он сильный. Сильнее, чем кто-либо, кого знал и встречал в своей жизни Хосок.       Дракон не должен привязываться к маленькому созданию, ибо может его раздавить.       Но сопротивляться этому хочет еще меньше, чем просто принять.       — Юнги, — шепчут сухие уста, просят быть рядом.       Феликс все слышит, новые рубцы на своем сердце открывает. Неприятно осознавать, что человек, который поджигает все в тебе, просит другого.       — Он в порядке, — Ли тянется своей рукой к руке альфы, но Хосок отдергивается от нее, как от огня.       — Не трогай, — для Дракона сейчас каждое прикосновение — яд. — Где он? — Чон не узнает свой голос, но тот, кто сейчас имеет значение, находится где-то в этой больнице — альфа чувствует.       — В соседней палате, — сознание Хосока светлеет, а на месте тумана появляется ничем неприкрытое беспокойство. Когда в палате остается только Феликс, а врачи твердят Дракону отдыхать — Чон, наконец, осознает, что ждать он больше не может. — Сколько людей выбралось?       — Только ты, — Ли опускает глаза к полу. — Он вытащил только тебя.       — Намджун? — Феликс молчит, потому что слова в этом случае не помогут. Чон зажмуривает глаза — больно. Больно терять своего человека. Больно терять своего друга. Больно терять часть своей семьи. Хосок встает на ноги, едва не падая, но удерживает равновесие, цепляясь руками за кровать. Юнги видел смерть своими глазами, а Чон ему ничем помочь не мог.       — Куда ты собрался? — Феликс поддерживает альфу за спину. — Доктора сказали тебе отдыхать, никаких нагрузок.       — Мне нужно к нему, — Хосок чувствует, что в нем нуждаются. Даже просто помолчать, но чтобы рядом, где-то ближе к сердцу. Феликс переступает через себя, но помогает Дракону добраться до соседней палаты. Чон останавливается у двери и заглядывает в небольшое стеклянное окошко. Юнги сидит на постели, поджав колени к груди, и смотрит в одну точку. Лицо бледное, а в глазах нет больше той искры, которая так к себе притягивала. Хосок толкает дверь и заходит в палату.       — Останься здесь, — Чон даже не поворачивается в сторону Феликса.       Юнги чувствует присутствие Хосока, но никак не реагирует. У него перед глазами, кажется, навсегда застыла улыбка Намджуна. Он виноват и только он один.       Пожар — его вина. Смерть — его вина. Гордость, тщеславие — его вина.       — Юнги? — голос Хосока звучит как из-под толстого слоя льда. Чон подходит ближе к постели и садится на ее край. От омеги все еще никаких признаков жизни. — Малыш, посмотри на меня, — эта пустота в черных глазах его ни на шутку пугает. — Маленький господин? — рука альфы тянется к омежьей. Юнги чувствует прикосновение — оно его в сознание приводит. Он медленно переводит взгляд на Хосока и осматривает ссадины на лице. Мелкие царапины и ожоги делают некоторые черты только выразительнее. Омега тянется пальчиками к скулам и дрожащей рукой проводит по каждому покраснению. Хосок прикрывает глаза и живет только этим моментом. Юнги приятно пахнет — чем-то родным и манящим. Альфа уверен, что где-то слышал этот аромат.       Хлопок. В памяти вспыхивает момент, когда он вошел в комнату младшего Мина и почувствовал этот запах.       — Ты ведь — он? Не так ли? — пазл медленно складывается. Чон с самого начала был прав, но его направили по ложному следу.       — Да.       — Ты был там, когда убили моего отца? — Хосок все еще ластится под чужие прикосновение, трется щекой о руку Юнги и подставляет волосы, чтобы омега мог зарыться в них пальцами.       — Был, — говорит честно, но скрывает главную истину. Хочется во весь голос кричать:       Я убил. Я сделал это: вспорол твоему отцу глотку, потому что таких ублюдков еще поискать нужно.       Но Юнги прекрасно знает, что сломает этим Хосока.       Чон цепляется за своего отца, как за идола, за надежду на лучшее будущее. И если ему нужно будет всю жизнь нести на своих плечах груз молчания, то он его пронесет, с гордо поднятой головой и бесконечной верой в его правоту.       Хосок все делает ради семьи и Юнги когда-то сделал то же самое. Замарал руки в кровь, чтобы обезопасить своего брата.       — Я все расскажу, обязательно расскажу, только не сейчас, прошу, — омега зажмуривает глаза, а по его щеке скатывается кристально чистая слеза.       — Плачь, малыш, плачь, — для Хосока сейчас ничего не имеет значения. Каждая слеза, что скатывается по бледной щеке, ранит сердце Дракона сильнее, чем любое оружие.       — Я не успел спасти его, не успел вытащить, — Юнги с момента, как его забрали со склада, не произнес ни слова и не проронил ни слезинки. Он не чувствовал себя в безопасности. Не чувствовал, что может быть слабым, пока Хосок не вошел в палату.       Юнги никогда не верил в сказки о твоем человеке. Даже после встречи с Хосоком — не принимал и не верил. Но, оказывается, быть слабым и переживать эмоции — нормально. Нормально плакать, когда больно и дыхание спирает от порезов на сердце. Нормально отдавать себя в чужие руки. Нормально цепляться за человека, когда сам уже не можешь стоять на ногах.       — Плачь, маленький господин. Тебе это нужно, — Хосок тянет омегу на себя, усаживая его на свои колени. Боль в теле теряет какой-либо вес, когда Юнги жмется ближе и носом зарывается в его ключицы. Ткань больничной одежды намокает от слез. Омега не истерит, громко не всхлипывает, а просто тихо плачет, больше не сдерживая трагедию в себе. Ему нужно хотя бы пару минут, чтобы снова встать и бороться теперь не только за себя и Чимина, но и за Намджуна, за его ребенка. Он обещание дал, и он его сдержит. — Ты такой сильный, Юнги. Ты очень сильный, — Хосок гладит волосы омеги, прижимает его к себе, будто прячет от всего мира, чтобы никто не заметил уязвимые места, открытые для сильнейших ударов.       Юнги, как маленький ребенок, такой крохотный и беззащитный, тянется к теплу, требует ласки. Омега плачет, кажется, пару часов напролет, а потом так и засыпает — в теплых объятиях своего врага.

*****

      Дождь идет на протяжении суток, добавляя атмосфере ненужного драматизма. Хосок застегивает пуговицы на рукавах черной рубашки и накидывает на свои плечи черную кожаную куртку. Сегодня день, когда погибших Драконов придадут земле. Для Чона кладбище стало родным домом. Слишком много людей гибнут и оставляют его здесь наедине со всем мусором и гнилью. Хосок ловил себя на мысли, что и сам не прочь гнить в сырой земле рядом с родителями и друзьями, но он не уйдет, не отомстив.       Драконы выстроились в две шеренги, дожидаясь приказа своего босса. Хосок выходит во двор, прикрываясь от дождя зонтом, и замечает в этих рядах Юнги. Омега стоит, опустив голову вниз, даже не поднимая на него свой взгляд. Он не пытается спрятаться от холодных капель и даже не дрожит, когда ледяные дорожки скатываются ему за шиворот.       Он больше ни боли не чувствует, ни раскаяния. Только пустота. Он — игрушка, часть механизма, запущенного ради мести.       Шону не объявлялся и не напоминал о себе. Юнги даже не уверен, что этот ублюдок знает о смерти своего друга. А друга ли?       Хосок останавливается плечом к плечу с омегой и говорит так, чтобы только он слышал.       — Забери мой зонт, — Юнги поворачивает к нему пустые глаза и смотрит в упор. — Не стой под дождем — не хватало тебе еще заболеть, — омега усмехается болезненно и глаза прикрывает, чтобы в очередной раз не расплакаться. Он проявил достаточно слабостей, когда в предыдущие два дня, не переставал скулить и покидать объятия Дракона. Сейчас Хосок для него стал последним шансом на спасение. Хотя бы потому что Шону этот человек необходим для удовлетворения запросов собственного эго.       — Спасибо, — голос уже успел охрипнуть от долгого нахождения на холоде.       Вокруг начинается суета, и Драконы рассаживаются по машинам. Только Юнги стоит на своем месте, прекрасно понимая, что он всему виной. Намджун мог быть рядом с ним, если бы омега не испугался. Не побоялся бы раскрыть все свои секреты, пусть это и стоило бы ему собственной жизни.       Из гаража выезжает черный мустанг, что будет возглавлять шеренгу из машин. Хосок останавливается и приоткрывает окно:       — Не собираешься сесть в машину? — Юнги оборачивается на голос.       — Поеду в твоей, — Хосок даже не удивился, когда на пассажирское сидение обессилено рухнул замученный омега. Чон никогда бы не подумал, что увидит Юнги в таком состоянии: разбитого, тихого, без огня в глазах и в сердце. Омеге одна мысль об огне теперь претит.       Юнги даже сказать не может, что двигало им в тот момент, когда он поджег зажигалку, абсолютно наплевав на людей внутри склада.       Страх — сильнейший двигатель. Страх из-за того, что в твоих руках не только своя собственная жизнь, а жизнь единственного родного и важного человека.       С момента, когда Юнги первый раз сломался, прошло два дня. Он проплакал сутки, но на следующий день не показал ни одной эмоции. Холодный, отстраненный, выполняет все, что требует Хосок. Не спорит, не кричит, не злится — абсолютно послушный.       — Юнги, ты сделал все, что было в твоих силах. Не вини себя, — омега сидит на соседнем сидении, прислонившись головой к стеклу.       — Если бы не тянул, то Намджун был бы рядом, — Феникс свою вину знает — полностью ее признает, но никогда не откроет Хосоку.       — Ты должен жить дальше — он бы этого хотел, — альфа не отрывает взгляд от дороги, лишь мельком замечает, как омега сжимается до размера молекулы от этих слов.       — Я живу, Хосок, — лжет. Он не живет, ему каждый глоток кислорода — яд.       — Нет, Юнги, — всего на секунду в глазах омеги мелькает огонек раздражительности, но он тут же гаснет. Стоит ему перевести взгляд на Хосока, и каждое слово, готовое вот-вот сорваться с уст, забывается. — Себе лги, но мне не получится, — Чон видел жизнь в этих глазах и без нее с ума сходит.       — Давай молча продолжим поездку. У меня нет желания спорить с тобой, — Юнги погас, а у Хосока от этого сердце разрывается.       Для Феникса нет тумана. Все, что происходит на кладбище, отпечатывается в памяти довольно ярко. Ему нельзя забывать, чему виной он стал. Он видит, как сильно страдает Сокджин у могилы своего мужа, с которым в тот день должен был поехать к морю. Видит, как омега держится за живот, будто прячет от всего мира последнюю частичку своего альфы. Он не плачет, поскольку слез не осталось. Не кричит, потому что голос уже сорван. Никого не винит и не просит помощи, ведь теперь ему нужно бороться за двоих.       Юнги не может смелости набраться, чтобы в глаза ему посмотреть. Он виновен в смерти Намджуна и понесет этот груз, пока не будет отомщён.       Народ постепенно расходится, а Юнги так и остается стоять напротив плиты с фотографией, откуда ему улыбается мужчина с прелестными ямочками на щеках. Дождь не прекращается, отчего омега не перестает дрожать. Только когда он, наконец, остается наедине со своим другом, сил сдерживаться больше нет.       — Прости меня, Намджун-а. Тысячу, миллион раз прости, — смешиваясь с каплями дождя, по щекам продолжают градом скатываться слезы. — Ты воспитывал меня, как храброго человека, и посмотри кем я стал? — омега бегло протирает лицо. — Я испугался… В один момент, мне показалось, что все может раскрыться и Чимин останется один, — от воспоминаний о брате сердце сжалось сильнее. — Хосок уничтожит меня, если узнает, что во всем этом виноват я. Он точно в порошок меня сотрет. Но мне не страшно, знаешь? — за это время он сделал столько всего хорошего, что смерть от руки Дракона — прощение и освобождение.       — Браво… Вот это драма, — от этого голоса тошнит. Шону подходит к омеге и становится с ним плечом к плечу. Юнги вытирает слезы, чтобы альфа не видел его слабость. — Не думал, что лишусь такого человека так быстро, — Шону смотрит на могильную плиту и улыбается.       — Что ты здесь делаешь? — теперь Мина трясет от злости.       — Пришел проводить друга в последний путь, — голос, пропитанный ядом от и до.       — Не боишься, что Хосок тебя заметит? — Юнги прекрасно знает, что все Драконы покинули кладбище, но лишить себя возможности хотя бы раз напугать Шону он не мог.       — А ты не боялся, что он узнает, кто виновен в том пожаре? — альфа улыбается чересчур ядовито, а Мин от этого только сильнее распаляется.       — Если бы боялся, то не сделал бы, — Юнги дергает головой как-то слишком резко, что не уходит от взгляда Шону.       — Ладно… — Шону передает в руки омеги папку с документами. — У Хосока на днях должна пройти сделка — узнай подробности, — на бумагах указаны минимальные сведения об этом деле. — Что за сделка, с кем, где и когда. Хочу знать все.       — Ты серьезно сейчас? — Юнги сжимает в руках лист с данными.       — Похоже, что я шучу?       — Твой друг детства пару часов, как лежит в сырой земле… А единственное, о чем ты думаешь, это месть? — Юнги ведет дела с этим человеком уже много лет, но никак не мог подозревать, что его душа прогнила настолько сильно.       — Хосок сейчас слаб, а значит это лучший момент, чтобы нанести по нему удар и поставить его на колени, — расчетливость, которая пугает.       — Ты больной ублюдок, Шону, — Юнги отшатывается на шаг назад, но альфа одним резким движением руки возвращает его на место.       — Придумай что-то новенькое. Ты говоришь это при каждой нашей встрече, — Шону пальцами заправляет темные пряди омеги ему за ухо.       — Хотя бы на день исчезни из моей жизни, — Юнги одергивает его руку. — Дай мне вздохнуть.       — Ты, кажется, забыл, но я и есть твой кислород, малыш, — Шону берет подбородок омеги в свои пальцы и наклоняется ближе к его лицу. — Я скучал по тебе, — альфа касается губами щеки Юнги, отчего он морщится и дергается в сторону. — Ну-ну, не капризничай.       — Я своими руками убью тебя, Шону, — Феникс шипит сквозь зубы, прямо сейчас бы вцепился зубами в глотку врага и разорвал бы ее, но тогда он никогда не узнает, где альфа прячет брата. — Пусть это будет последней целью в моей жизни. Но пока ты не сдохнешь — я буду жить, — сам себе дает обещание, чтобы не забывать за что борется.       — Я очень рад стать для тебя последним желанием, Юнги, — Шону скалится и взглядом бегает по лицу напротив. — Ненависть сильнее любви, кому как ни тебе об этом знать, — он снова пришел, дал указания и ушел, оставляя Юнги гнить под руинами собственной души.       Если до была одна цель — спасти Чимина, то теперь появилась вторая — уничтожить того, кто во всем этом виноват, и Юнги так просто руки не опустит. Пока у этого ублюдка есть возможность дышать, Феникс не взлетит.

*****

      После услышанного разговора в больнице между Шону и дядюшкой, Чонгук не находит себе места. Он не спит три дня и три ночи, пытаясь раскопать больше информации на своего человека. Альфа зарылся в документах, желая как можно скорее найти ответы на все вопросы.       — Разрешите? — раздается тихий стук в дверь и в кабинете появляется один из Змеев, который помогает Чону.       — Входи, — каждая клеточка в душе дрожит в предвкушении.       — Я нашел информацию, которую вы просили, — альфа передает папку в руки босса, складывает руки перед собой и ждет дальнейших указаний.       — Почему так долго?       — Все данные о нем скрыты слишком качественно. Мне пришлось применить свои секретные приемы, чтобы раздобыть хотя бы что-нибудь.       — Значит, он скрывается… — Чонгук открывает первую страницу, изучая внимательным взглядом все, что удалось раскопать. Имя, фамилия, возраст — ничего необычного. — Что же ты пытался скрыть, Сон Шону? — глаза опускаются к строке родители и от увиденного спирает дыхание. Шону был воспитан в приюте, после его усыновил… Господин Чхве. — Что? Как такое может быть? — Чонгуку сложно поверить в то, что он видит перед своими глазами. — Есть информация о его родных родителях?       — К сожалению, нет. Он попал в приют еще младенцем. А его родители, видимо, заплатили достаточно денег, чтобы скрыть свои следы.       — Понятно, — Чонгуку с трудом верится, что дядюшка, с которым он вырос, которому доверял больше, чем родному отцу, смог обвести его вокруг пальца и скрыть своего ребенка. Теперь все стало на свои места. Почему Шону назвал его отцом, почему позволил себе разговаривать в подобном тоне и почему стерпел пощечину. — Позови ко мне господина Чхве и можешь быть свободен.       — Хорошо.       — Ты отлично поработал, — Чонгуку больше не интересно досье о Шону, поэтому он откладывает его в сторону. — Можешь просить все, что угодно, в знак благодарности.       — Я рад был вам помочь, — глаза Змея полны уважения. — Вы и так сделали слишком много для моего сына. Спасибо.       — Твой малыш в порядке? — у Чона от упоминания ребенка злость уходит на второй план.       — Да, он уже оправился от операции и все рвется к вам поблагодарить, — мужчина тепло улыбается, когда вспоминает сколько раз сын пробирался к нему в машину, чтобы поехать в особняк к боссу.       — В конце недели у меня будет выходной — привози его к нам. Познакомлю малыша кое с кем, — лицо Чонгука непроизвольно расслабляется от каждого воспоминания о сердечном докторе.       — Хорошо, спасибо вам, — альфа кланяется в знак уважения перед человеком, который спас его сына от верной смерти.       — Тебе спасибо.       Тишина, которая остается в кабинете после того, как Змей уходит, напрягает. Чонгук нервно хрустит пальцами и продолжает ногой отбивать мелодию, только ему известную. Через пару минут кабинет заполняет стук, и Чон напрягается еще сильнее.       — Входите.       — Чонгук? Ты звал меня? — только дядюшке разрешается звать его по имени, потому что отец…       — Да, звал, — Чон встает со своего кресла и направляется к небольшому диванчику, что стоит прям напротив окна. — Присаживайся, — альфа постукивает по месту рядом с собой.       — Что-то случилось?       — Я хочу задать тебе пару вопросов. Только прошу — ничего не скрывай от меня, — достаточно тайн. Они слишком сильно ранят. — Я все равно узнаю правду, чего бы мне это не стоило.       — Не пугай меня. Что произошло? — бета ускоряет шаг и обеспокоенным взглядом всматривается в лицо Чонгука.       — Не нервничай — тебе нельзя, — Чон накрывает своей рукой ладонь дядюшки.       — Хорошо… Не буду.       — Я слышал ваш разговор с Шону в больнице, — сердце пропускает первый удар. — Слышал, что он назвал тебя отцом, — в горле пересыхает. — Слышал, что ты просил его отступиться, — Чонгук знает все. — Слышал, что ты дал ему пощечину, — смысла скрывать правду больше нет.       — Чонгук…       — Не перебивай, прошу, — Чон опускает голову, каждое слово дается ему слишком тяжело.       — Ладно, — бета кивает головой и взгляд от сына не отводит.       — Мой человек нашел информацию, — карта за картой открываются, раскрывая миру все больше секретов, что были спрятаны глубоко под землей. — Я знаю, что он твой приемный сын. Почему ты скрыл это от меня? — Укол в сердце, удар ниже пояса — называйте это, как хотите, но все слова мгновенно покидают здравый рассудок.       — Чонгук, прошу, не заставляй меня выбирать сторону, — дядюшка мотает головой из стороны в сторону, отказываясь принимать, что карточный домик, который они строили годами, рушится.       — О чем ты? — для Чонгука такая реакция неприемлема. Ему нужна правда, иначе мысли постепенно поглотят его.       — Своими вопросами ты загоняешь меня в тупик и заставляешь выбирать одного из сыновей, — Чхве никогда не думал, что рано или поздно окажется в тупике. — Прошу тебя, не делай этого, — дядюшка нервно теребит подол своей кофты и не смотрит в глаза Чона.       — Отец, я должен знать, что он за человек. Он долгое время был моей правой рукой, а оказался фальшивкой, — Чонгук непроизвольно повышает голос, отчего бета вздрагивает. Альфе приходится прилагать усилия, чтобы нормализовать дыхание. — Сколько еще секретов он может скрывать?       — В этом и проблема, Чонгук, — сам воспитал сына, которого приучил всегда докапываться до истины, только теперь этот навык используют против него. — Это его секреты и насколько бы они не были серьезными если я их раскрою, то автоматически встану на твою сторону, — Чхве уже давно выбрал сторону, но вслух произнести это отказывается.       — Ты же знаешь меня, я все равно узнаю правду, — да, потратит на это немного больше времени, но все равно докопается до истины.       — Знаю.       — Ты называешь меня сыном, — Чонгук знает за какие ниточки нужно дергать, чтобы получить необходимые ответы. — Если он несет мне какую-то угрозу, почему ты не можешь открыть правду?       — Что ты хочешь знать? — бета сдается. Он Чонгука знает, как свои пять пальцев — этот парень точно докопается до сути, только после этого камня на камне не останется.       — Почему ты сказал мне быть с ним осторожным?       — Месть затуманила его разум, — признание дается легче, чем Чхве себе представлял.       — Месть? О чем ты? — клубок то ли запутывается, то ли распутывается — чем больше дядюшка дает ответов на вопросы, тем сильнее Чонгук сомневается в собственном сознании.       — Он мстит тебе и Хосоку за то, чего вы его лишили…       — Я не понимаю, — альфа мотает головой из стороны в сторону, сводит брови к переносице и хмурится.       — Братьев Чон на самом деле не два, а три, — простая истина, которая многие вещи расставит по полочкам.       — Что? — все медленно становится на свои места.       — Ваш отец по молодости загулял, как итог — никому не нужный ребенок, — Чонгук знал, что его родитель — мразь, но чтобы бросить ребенка… — Шону не был в приюте. Твой отец передал этого ребенка мне на воспитание сразу после его рождения, — все куда хуже, чем могло показаться на первый взгляд. — Малыш был ему не нужен, как и омега, от которого родился Шону.       — Как такое может быть? Почему? — Чонгуку бы в руки своего отца — он бы лично его жизни лишил. Сколько людей лишились чего-то важного по его вине. — Почему он мстит?       — Брошенный ребенок, выросший в жутких условиях из-за того, что его родному отцу он был не нужен. И двое братьев, которые выросли в особняке в любви и заботе, — слишком очевидное сравнение, втаптывающее в грязь гордость. — Как думаешь, насколько сильно этот малыш обижен?       — Нашей вины ведь нет… Отец и нам жизнь испортил, — Чон сам однажды столкнулся с безжалостностью этого мужчины. Ему тогда смелости не хватило, уходя, забрать его жизнь. Но сейчас бы он это сделал с удовольствием. — Я это прекрасно знаю, какой он урод, поэтому и ушел. Я не прощу его за то, что он сделал с папой.       — Твой папа — жертва обстоятельств в войне, которую изначально затеял Шону.       — Что? — господин Чхве очевидно знает слишком многое.

Flashback

      — Он просто жертва обстоятельств, — мальчишка, который пару дней назад похоронил родного папу по вине отравляющих веществ, стоит, прислонившись спиной к двери. Из гостиной доносится голос отца. — Нет, не думаю, что кто-то может об этом узнать, — альфа уверен, что его преступление окажется безнаказанным. — В конце концов, он полез туда, куда не должен был, — Чонгук шел в свою комнату, но услышал имя своего папы, поэтому остановился, прислушиваясь к разговору. — Я много раз ему повторил, что лезть в прошлое опасно. Это обошлось ему жизнью, — сердце маленького Чонгука пропускает удар.       — Не может быть…       — Мы сделали все чисто. Никто не подумает на нас, не беспокойся, — альфа хрипло смеется. — Да, мой муж и этот мальчишка, — Чонгук знает о ком речь. Чимин бесследно пропал — оставил после себя записку и исчез. — Они оба всунули свой нос туда, куда не нужно было, поэтому поплатились, — Чонгук оседает на пол, не имея сил держаться на ногах. Господин Чон заканчивает разговор и покидает гостиную, замечая своего сына, глаза которого заполнились кровью и ненавистью.       — Ты это сделал?       — Что ты здесь делаешь? — голос стальной, в нем нет ни капли жалости.       — Ты это сделал, не так ли?       — О чем ты? — неужели он слышал каждое слово?       — Убил папу, избавился от Чимина… Все это ты, — Чонгук встает на ноги и идет к выходу.       — Чонгук? — глаза старшего Чона округлились, он направился в сторону сына, пытаясь протянуть к нему руки.       — Не прикасайся ко мне, — альфа остановил отца.       — Чонгук, это не то, о чем ты думаешь.       — Что я думаю отец? Ты, по-моему, все очень четко сказал.       — Чонгук, давай поговорим с тобой, — но Чон даже слушать не стал, бегом поднялся в свою комнату, забрал всего одну куртку, надел первые попавшиеся кроссовки и ушел. Даже не пытаясь понять и выслушать своего отца, который почти у самого выхода остановил его за руку. — Чонгук, прошу дай мне объяснить. Ты же мой сын, ты сможешь меня понять.       — Понять? Мне мерзко быть твоим сыном, но, к сожалению, родителей не выбирают. Я бы все отдал, чтобы не быть твоим ребенком, — Чон выдернул свою руку из родительской хватки. — Не прикасайся ко мне, я не смогу отмыться от твоих грязных рук, — в последний раз взглянув в лицо, на котором только начали появляться морщины. Чонгук ушел, выплюнув едкое:       «Ненавижу тебя».       Каждая попытка поговорить с родным братом заканчивалась провалом и разгорающейся ненавистью. Хосок отказывался верить ни единому слову, пока перед ним не будут доказательства.       Отец усиленно продолжал пудрить мозги альфе, не желая терять главного наследника. В течение многих лет пустые слова и отсутствие доказательств разделили братьев и оставили их по разные стороны баррикад.       Чонгук устал пытаться вернуть доверие, а Хосоку все эти сказки о безжалостности отца надоели.       Итог один: братья Чон, разделенные и ослепленные ненавистью, больше никогда не смогли сесть за стол переговоров и прийти к общему знаменателю.

End flashback

      — Все, что происходит с вами и что произошло с твоим отцом — дело рук Шону, — сердце сжимается от воспоминаний о двух главных омегах в жизни Чонгука. И третий, который появился внезапно и так же внезапно исчез.       — Значит, Юнги не был виновен в той подставе?       — Юнги — марионетка в его руках. Я не знаю, как именно он управляет жизнью этого мальца, но он абсолютно непричастен, — Чхве знает, какая власть в руках Шону, поэтому боится.       — Сколько жизней он сломал? — в голове круговорот событий, что не останавливает свой ход. — Его нужно остановить.       — Даже у меня не получилось, — дядюшка опускает глаза и смотрит в пол.       — У меня свои средства, — Чонгук встает на ноги и подходит к окну.       — Не смей, Чонгук. Я рассказал тебе правду, не для того чтобы ты убил его, — если руки одного сына омоются кровью другого, то Чхве не переживет — испустит дух.       — Для начала я вытащу Юнги из рук моего сумасшедшего братца, — первый пункт — спасти омегу, который оказался лишь оружием массового уничтожения.       — Не смей. Шону убьет вас обоих, — дядюшка знает о том, какую пользу для Шону приносит этот малыш. Знает, что в руках альфы есть что-то важнее гордости и чести Юнги, которые его сын топчет из раз в раз все сильнее.       — Если Хосок узнает о том, что сделал и продолжает делать наш брат, то он сотрет с лица земли любое упоминание о твоем сыне, — Чонгук знает, о чем говорит. Люди, которые сталкивались с этой стороной личности Хосока, никогда не оставались целы и невредимы. Он наслышан о том, в кого превратился его брат после смерти отца. Хосок — машина, машина для убийств.       Из лап Дракона есть способ выбраться только по частям.       — Ты не понимаешь…       — Нет, отец, это ты не понимаешь, — Чонгук вперивается ядовитым взглядом в лицо беты. — Ты не знаешь, на что способен Хосок, когда он по-настоящему зол…       — Но и вы не знаете, что за противник перед вами, — никто не знает, какой на самом деле Шону. Никто не знает, на что способен его ребенок. Мужчина, который вырос с ненавистью в сердце, не имеет сострадания и понимания.       — Оставь все как есть. Я благодарю тебя за то, что ты рассказал мне правду. Сейчас я попрошу оставить меня: мне нужно подумать и решить, что делать дальше, чтобы не совершить непоправимую ошибку.       В голове круговорот мыслей, который то и дело приводит Чонгука к одному и тому же человеку — Юнги.       Только омега может добавить в этот пазл недостающие фрагменты.

«В бесконечном движении моим безопасным местом был ты…»