Dragon and Phoenix

«Круг замкнут. Выхода нет.»

      Когда ты оказываешься замкнут в каком-то бесконечном порочном круге, а бежать больше некуда — в голове загорается красная кнопка, которая загоняет тебя все глубже и глубже, без права спастись.       Юнги знал, чем закончится его война. Но ни на секунду не задумывался, что в его жизни появится человек, который вызовет такую зависимость. Делая выбор не в свою пользу, а в пользу кого-угодно, не представлял, что рано или поздно появится тот, ради кого захочется сложить оружие и перестать бороться.       Хосок стал для него таким человеком, заставляя снова и снова делать выбор, через боль и стенания. Через жгучую смесь сожаления и самоуничтожения Юнги проходит каждый раз, когда видит в глазах Чона откровения.       Дракон свое сердце не прячет в пещерах, а в руки отдает тому, кто в огне его сжигает.       Хотел бы Юнги однажды проснуться другим человеком, но все, что ему остаётся, из раза в раз ставить важному человеку подножки.       Жертвенность важна, но возносить себя на алтарь, ожидая, что тебя не распнут — глупость.       Юнги из сна, где все наконец наладилось, вырывают звуки непрекращающихся выстрелов. Глаза бегают по комнате, в поисках хотя бы намека на спасение. Но ничего. Он словно мышка, пойманная мышеловкой.       Омега ступает голыми ногами на пол и пытается отыскать источник звука, что по классике находится в кабинете Хосока. Возле двери столпились Драконы, не решаясь войти.       — Что произошло? — Юнги говорит тихо, чтобы не нарушить только появившуюся тишину.       — Наш главный заказчик сегодня отказался с нами сотрудничать, — сердце омеги пропускает первый удар. Он не думал, что все случится так скоро.       — Он поэтому превратил дверь в решето?       — Да, — Юнги вздрагивает, когда из кабинета вылетает разъяренный Хосок. Он всего на секунду задерживается взглядом на омеге, но не останавливается. Толпа расходится, не желая вставать на пути босса.       — Ну и куда ты собрался? — Юнги делает шаг вперед, ступая босыми ногами по осколкам. Хосок не останавливается и никак не реагирует. Драконы внимательно следят за действиями омеги, который берет с полки хрустальную вазу и резким движением швыряет её в сторону Чона. Альфа в последний момент успевает отшагнуть в сторону, когда стекло бьется и разлетается на мелкие осколочки. — Я задал вопрос, Хосок, — Юнги подходит к Чону и останавливается за его спиной.       — Тебя это не касается.       — Зато касается твоих людей, которых ты бросаешь здесь разгребать все дерьмо, — Мин снова встречается с разъяренным взглядом. Он невольно вздрагивает, покрываясь мурашками. От такого Хосока крышу срывает, а бабочки в животе не затихают. Чон прожигает взглядом точеное лицо, а потом снова разворачивается и покидает пределы дома. Юнги глазами пробегается по удивленным лицам драконов и срывается с места, нагоняя виновника сегодняшней суеты у машины.       — Что ты делаешь? — сейчас Хосок выглядит не агрессивно, а скорее, наоборот, будто на него свалилась неподъемная ноша.       — Иду с тобой.       — Нет, Юнги, ты остаёшься здесь, — взгляд мечет стрелы, заставляя кукожиться и скрываться.       — Нет, Хосок, я иду с тобой. Тебе нельзя в таком состоянии оставаться одному, — Чон рычит себе под нос и садится в машину.       — Чтобы я и писка от тебя не слышал, — пассажирская дверь открывается, давая добро на то, чтобы омега оказался внутри. Его не смущают собственные босые ноги, а кошки, что все это время скребли душу, забились в угол под гнетом беспокойства. Юнги пристегивается ремнем и пытается спрятать ноги под себя, что не остается незамеченным. — Почему ты босой? — Хосок заводит машину и устало укладывает голову на руль.       — У меня не было времени обуться, — Чон приоткрывает глаза и смотрит на сложенные лапки, которые запачкались в пыли.       — Как?       — Что как? — Хосок внимательно изучает профиль омеги глазами, пока внутри огненная буря сжигает все на своем пути. Каждый раз, когда Чон думает, что не привяжется ещё сильнее, Юнги делает что-то подобное. Он вышел босой из дома, чтобы не отпустить Хосока одного, а сейчас складывает свои лапки друг на друга, потому что они мёрзнут, а так есть хоть какой-то шанс согреться.       — Сначала ты швыряешь в меня вазу и осуждаешь, а потом выбегаешь из дома босой, чтобы я ничего не натворил по глупости, — Хосок прикрывает глаза и откидывается головой на сиденье.       — Ну и? — Юнги в его сторону не смотрит, поскольку знает, что потеряется в этом взгляде и даже имя свое забудет.       — Зачем?       — Что зачем?       — Зачем ты делаешь все это? — Юнги ответ знает, но никогда не произнесет его вслух, поэтому он просто отводит взгляд в сторону.       — Мы можем ехать уже?       — Конечно, можем, — мотор рычит, оповещая о готовности, а через секунду мустанг срывается с места, оставляя позади столпы пыли.       Юнги прикрывает глаза и расслабляется, наблюдая из-под полуопущенных век за городом, что быстро сменяется на поля и горы.       Хосок за рулём выглядит как герой кинофильма. Юнги часто ловит себя за длительным рассматриванием альфы. Одна рука лениво расположена на руле, а вторая покоится где-то сбоку. Взгляд настолько вымученный и загруженный, что Юнги бы с удовольствием забрал часть переживаний себе. Хосок даже в таком состоянии выглядит привлекательно. Чёрная рубашка, рукава которой закатаны до локтя, расстёгнута на две верхние пуговицы и идеально прилегает к телу. Классические брюки, такого же цвета, открывают вид на все достоинства альфы, привлекая к себе внимание.       — Долго будешь меня взглядом пожирать? — Юнги быстро-быстро моргает, пытаясь вернуться в сознание.       — Я не пожираю тебя взглядом, — омега отводит взгляд на пейзаж за окном.       — А что ты делаешь? — Чон боковым зрением наблюдает, как Юнги тушуется и теряется.       — Изучаю.       — И зачем тебе это? — только этот парень способен забивать голову чем-то, кроме проблем.       — Ты задаёшь слишком много вопросов.       — А ты ни на один из них мне не отвечаешь.       — Что случилось такого, что ты превратил дверь в решето? — Хосок сжимает челюсти и снова переводит взгляд на дорогу, нажимая на газ. Мустанг набирает скорость, заставляя Юнги вжиматься в сидение.       — Мой главный клиент нашёл нового поставщика прямо перед днем, когда мы должны были передать ему товар, — чёрный демон ловко огибает все машины иногда выезжая на встречную. — Он даже не приехал лично, а передал информацию через моего человека, — из-под колёс летят искры, а весь пейзаж сливается в одну полосу, поскольку скорость уже давно перескочила всякие нормы. — С момента, как не стало отца, и я встал на этот пост — все идёт через задницу, — Чон смеётся. Жалкий. Даже с таким справиться не в силах.       — Поэтому ты решил угробить не только себя, но и меня? — голос Юнги даже не вздрогнул, но заставил Хосока перевести взгляд на спидометр и сбавить скорость.       — Прости.       — Не извиняйся. Я понимаю, что ты чувствуешь, — омега подгибает ноги под себя и немного расслабляется.       — Не думаю.       — Хочешь расскажу?       — Попробуй. Твой голос успокаивает меня, — Юнги краснеет щеками и улыбается одними уголками губ.       — Как будто ты на большой скорости мчишься вперёд, заведомо зная, что там пропасть, и ты в неё сорвешься, — омега знает, о чем говорит, потому что чувствует то же самое. — Как будто в баллоне вот-вот закончится кислород, а ты дышишь только чаще, и этим только ускоряешь процесс своей гибели, — сердце Юнги бьётся в конвульсиях, поскольку каждое слово для него хуже, чем выстрелы. — Как будто тебе предложили синюю и красную таблетки, только от твоего выбора ничего не зависит, ведь итог один — гибель, — Хосок слушает каждое слово и поглощает. Он думал, что Юнги понятия не имеет в какой ситуации оказался, а омега знает, даже больше, чем нужно.       — Почему ты не пытаешься вырваться из моих рук?       — Ты — не самый плохой вариант, — в этот раз нет лжи, есть только сокрытие истинных мотивов.       — А Чонгук?       — Что Чонгук? — разговор снова резко меняет свое направление.       — Хуже?       — Ты хочешь поговорить о твоём брате?       — Хочу знать, как далеко вы зашли, — взгляды пересекаются, а в салоне искры летают от напряжения. То, чего Юнги так сильно старался избежать, опять нагоняет его и ставит подножку.       — Боюсь, что тебе это не понравится.       — Значит, ты — омега, клейменный моим братом, не так ли? — в ожидании ответа у Хосока сердце сжимается.       — А что в твоём понимании клейменный? — Юнги отчего-то не может произнести вслух то, что хочет услышать Чон. Он боится, что альфа отвернется и больше не позволит даже дышать рядом с собой.       — Мы приехали, — машина останавливается у пристани с лодками и яхтами.       — Где это мы?       — Я хотел поехать к морю перед тем, как мне пришлось занять этот пост. Кажется, сейчас самое время пойти на поводу своих желаний, — Хосок открывает дверь и покидает салон. Юнги выйти не решается, поскольку босые ноги не особо располагают к прогулке. Чон останавливается, сделав пару шагов, опускает голову и хмыкает. — Долго собираешься там сидеть? — дверь открывается, привлекая внимание Юнги. Омега дергается и поворачивает голову в сторону, где Чон стоит к нему спиной, намекая, чтобы он забрался.       — Я могу дойти сам.       — Ты босой. Не спорь со мной хотя бы сейчас, — Чон не поворачивается лицом, продолжая стоять на присядках. — Иначе, я просто закину тебя на плечо, раз ты сам не в состоянии позаботиться о себе.       — Ты…       — Ты остаёшься или идешь со мной? — Юнги не перестает бурчать себе под нос всякие оскорбления, пока отстегивает ремень и забирается на крепкую спину. Хосок поддерживает его под бедра, не давая соскользнуть и упасть. Омега старается держать лицо, но удаётся отнюдь плохо. Запах, чёткие и выразительные черты лица — все в Хосоке снова и снова притягивает.       Чон отправляется на край причала, где стоит небольшая яхта. Ступая на него, даже дышать становится проще. Как будто в этот момент ты свободен и можешь взлететь, как чайки, парящие над водой. Лёгкие забиты ароматом хлопка, исходящим от Юнги, этот запах добавляет картине дополнительных красок. Все вокруг продолжает свое движение, не обращая внимания на двух людей, затерявшихся в моменте.       Для Хосока Юнги — уют и покой. Для Юнги Хосок — тихая гавань, дарующая долгожданный трепет.       Снова дрожь пробегает по телу, когда омега прикасается своей щекой к щеке Чона. Он прикрывает глаза и тонет в этом моменте. Это именно то, что они так долго искали — друг друга. Юнги котенком ластится к чужому теплу, не перестает водить носиком по грубоватой коже. Его глаза закрыты, а реснички подрагивают. У Хосока дыхание сбивается, потому что невозможно держать себя в руках, когда рядом твой человек. Стоит оказаться на борту, самообладание постепенно остаётся позади. Хосок опускает Юнги на холодные доски и поворачивается к нему лицом, не переставая сжимать руки в кулаки.       — Я мечусь между желанием придушить тебя, — Чон выглядит более, чем устрашающе. Каждая его частичка так и кричит об опасности. Юнги сглатывает вязкую слюну, но взгляд не отводит — ждёт вынесения приговора. — И желанием так сильно сжать тебя в своих объятиях, чтобы ты никогда выбраться не смог, — сердце сбивается с ритма. Перед глазами звездочки летают.       Эта война была заведомо проиграна.       — Чего тебе хочется больше?       — В этом и проблема… Я с ума схожу от обоих желаний, — Хосок укладывает ладонь на румяную щеку, а Юнги глаза прикрывает, поскольку нежность накрывает его с головой.       Хосок резок в своих словах и решениях. Он почти никогда не сомневается, когда уничтожает своих врагов одного за другим. Но стоит только делу коснуться Юнги — все, тупик. Нет другого пути, ты никак не обойдешь его, но чем дольше все это продолжается — тем меньше хочется сопротивляться.       Говорят, что важные люди становятся слабым местом. Хосок как никогда хочет, чтобы Юнги стал его слабым местом.       И стоило так долго бегать от этого? Увиливать и прятаться, когда вашу судьбу уже предопределили?       Хосок делает шаг вперёд и сокращает расстояние между ними до минимума. Он прикасается своим носом к носу Юнги и выдыхает.       — Ты вкусно пахнешь, — Чон облизывает губы и не может успокоить свое сердцебиение.       — Такое не говорят вслух.       — Ты смущаешься?       — Ещё чего.       — Тогда буду говорить об этом чаще, — ходить на краю пропасти, когда тебя тянет и тянет сделать последний шаг — невыносимо тяжело. Наверное, они оба слишком долго были на грани, поскольку сейчас у Юнги спирает дыхание, когда Хосок приближается к его губам и проводит по ним языком. Чон усмехается и хмыкает — вкусный.       И все тормоза слетают окончательно. Юнги сам тянется за поцелуем и хнычет, потому что мало. Мало Хосока, мало прикосновений, мало эмоций и чувств. Дракон сжимает одной рукой тонкую талию — притягивает ближе к себе, стремится впечатать маленького и непослушного куда-то под кожу, чтобы больше никогда не расставаться.       И мир свое движение прекращает, и звуки, кажется, сильнее затихают. В ушах белый шум, а сознание туманится с каждой секундой.       — Знаешь, как давно мне снится этот момент? — голос Хосока низкий, почти басит, заставляет бабочек рисовать неизвестные узоры на внутренних органах.       — Какой? Неужели ты бредил обо мне, огнедышащий? — Юнги прикусывает нижнюю губу, притягивая к себе все внимание.       — Мы одни здесь. А ты до сих пор продолжаешь меня провоцировать, — Хосок улыбается. Кажется, впервые так тепло и расслабленно.       Юнги вызывает у него странные эмоции — будоражащие. Он никогда такого не испытывал. Притяжение, которому трудно сопротивляться. Страх, от которого трясутся поджилки. Страсть, которая сжигает каждую стену на своем пути. Все это составляет дикую часть Хосока.       Любовь.       Всепоглощающую. Безумную. Истинную.       Когда перед глазами, в мыслях, во снах, в каждой клеточке твоего организма другой человек.       И этот момент, когда другой, важный человек рядом, все остальное значения не имеет. Мировой кризис, конфликт — все это осыпается и смешивается с пылью.       — Знаешь, я, кажется, впервые в жизни не боюсь поднять белый флаг, — Хосок прикасается носом к чужой кнопочке и выдыхает.       — Почему?       — Я знаю, что все равно стану твоей жертвой. Поэтому лучше добровольно склоню перед тобой голову, — сердце Юнги пропускает удар. Он уже поставил Хосоку подножку. Пусть Юнги делает это ради важного человека.       Но ведь Хосок тоже важен?       Возможно, даже важнее, чем кто-либо.       И снова выбор, с которым сталкивается птенец. Неокрепший, но уже готовый взмахнуть крыльями и взлететь. Мы ведь все готовы взлететь, зная, что это может спасти кого-то важного.       — Поднимаешь белый флаг, огнедышащий? — дыхание сбивается, а в горле ком собирается, поскольку Юнги виновен. Виновен. Виновен. Тысячу раз ты это слово повтори — не отмоешься и не оправдаешься.       — Кажется, я его поднял в нашу первую встречу, — как в тумане все, что происходит дальше. Хосок терзает, на куски разрывает душу своими прикосновениями. Каким бы грубым не было его поведение, какими бы едкими и колючими не были его слова, сейчас все абсолютно по-другому. Рука плавно изучает каждый изгиб стройного тела, покрывает кожу своими отпечатками. — Ты очень красивый, Юнги, — даже родители никогда не говорили о внешности омеги в таком смысле.       Мин привлекательный, и он это прекрасно осознает, но когда о твоей красоте говорит другой человек, да еще и с такими звездочками во взгляде, сердце горит.       Горит и кожа, к которой Хосок прикасается. Чон ныряет рукой под темную толстовку и сжимает в своих руках тонкую талию. Бегает пальцами по ребрам, пересчитывает их. Хмурится, когда чувствует на нежной коже шрамы и царапины.       — Откуда они у тебя?       — Я был непослушным ребенком.       — Сейчас ты не более послушный, — дракон снова срывается. Впечатывается губами в чужие, немного потрескавшиеся. Больше не сдерживает себя, опускает ладони на ягодицы и сжимает их в своих руках, на что получает томный вздох, больше похожий на стон. Юнги кусается, как котенок, а от привкуса железа на языке начинает мурчать.       — Ненасытный, — Хосок улыбается уголком губ, но наслаждается каждым движением его мучителя.       — Пытаюсь тебе соответствовать, — Юнги запрокидывает голову, открывая доступ к шее. Он знает, как сильно Чон любит помечать свою территорию. Отложилась в памяти картина изувеченной шеи Феликса. От воспоминаний об этой бесящей персоне лицо корчит соответственную гримасу. — Где сейчас Феликс? — дракон поднимает свой помутневший взгляд к хитрым глазам и замирает.       — Тебя правда сейчас интересует этот вопрос?       — Очень.       — Где мой брат, Юнги? — Хосок не будет идти на уступки, особенно в таких вопросах.       — Понятия не имею.       — Почему я должен знать, где сейчас Феликс? — игра в гляделки затягивается и Юнги сдается первый. Делает тоже, что сделал Хосок — поднимает белый флаг.       — В прошлом. Они оба в прошлом, — Мин ластится под прикосновения, подставляет щеку для мягких поцелуев и отпускает всех, кто тянул его ко дну.       — В прошлом, — Чон снова накрывает губы, покрасневшие от терзаний, своими и, наконец, расслабляется. Сейчас в поцелуях нет злости, нет агрессии, но все еще есть страсть, которая исходит от этих двоих слишком отчетливо.       Все, кто был и что было до, отправляются в пустоту, из которой нет выхода.       Хосок поцелуями продвигается к уху и касается губами мочки, оттягивает ее зубами, параллельно стягивая чужую толстовку. Юнги дрожащими пальчиками расстегивает пуговичку за пуговичкой на темной рубашке, что прячет под собой узоры татуировок. Феникс с жадностью осматривает голое тело, открывшееся для его взора. Поглощает глазами каждый рисунок и ставит галочку в своей голове.       Он обязательно сделает татуировку. Символическую, чтобы каждый знал, кому принадлежит его душа, тело и сердце.       Пальцы медленно огибают каждый узор, будто стремятся почувствовать небрежность кожи, но ничего. Кажется, в этих местах она наоборот стала еще нежнее.       — Нравится?       — Нет, — взгляд, дрожащий голос и улыбка кричат о лжи, что произносится вслух.       — Я вижу, — Хосок за руку резко притягивает Юнги к себе. — Ты слишком далеко.       — Я стою в сантиметрах от тебя.       — Даже если бы ты сидел на коленях, то все равно был бы далеко, — Мин укладывает ладони на крепкую грудь и проводит по каждому миллиметру. Внимательно наблюдает, как перекатываются мышцы под кожей. Как по всему телу бегут мурашки от его прикосновений. Ладонь медленно опускается к поясу на брюках, а через секунду слышится звук удара пряжки о деревянную палубу. Хосок подхватывает Юнги под бедра, заставляя скрестить ноги на пояснице.       — Пойдешь со мной, маленький, — Чон в несколько шагов добирается до каюты, где расположена удобная двуспальная кровать, и укладывает на нее Юнги, накрывая своим телом сверху. — Ты весишь как пушинка — нужно будет срочно заняться твоим питанием.       — Меньше текста, огнедышащий, — омега расстегивает молнию на черных брюках и накрывает рукой уже вставший член. Хосок выдыхает через зубы и старается отвлечься, чтобы не спустить в штаны от простых поглаживаний.       От такого дерзкого, открытого Юнги срывает крышу. Когда Чон толкается бедрами вперед, проезжаясь тканью брюк по члену омеги, из его уст вырываются матерные ругательства.       — Я найду твоему языку лучшее применение, — Хосок поддевает пальцами точеный подбородок и заставляет посмотреть на себя. У Юнги от грубого голоса и резких движений по телу пробегает новый табун мурашек. Темные спортивные штаны едва держатся на бедрах омеги, доставляя легкий дискомфорт. Дракон опускается поцелуями к груди, помечая багровыми укусами фарфоровую кожу. Он останавливается на секунду, чтобы оценить беглым взглядом свои труды, усмехается слишком дико и с упоением рассматривает каждый след.       Юнги эти следы подходят больше, чем кому-либо.       Весь Юнги такой. Он Хосоку подходит больше, чем кто-либо.       Чон бы мог сутки напролет просто смотреть на омегу, как он дышит, спит, живет. Каждый взмах ресничек отпечатать в памяти, спрятать, чтобы больше никому не досталось.       Хосок жадный, особенно, когда дело касается Юнги.       Мин гнется дугой, когда чувствует, как острые зубы терзают правый сосок. Чон слюнявит его, не переставая перекатывать маленькую бусинку во рту. Он не оставляет нетронутым второй сосок, натирая его пальцами и периодически облизывая его языком. В висках пульсирует, когда Хосок стягивает спортивные штаны вместе с боксерами, оставляя Юнги обнаженного метаться по кровати в поисках хотя бы чего-нибудь за что можно зацепиться.       — Ты будто ненастоящий, — Чон с вожделением осматривает хрупкое тело, тут и там помеченное его следами, а затем взглядом опускается к члену. Он достаточно крупного размера, но аккуратный, что в очередной раз подтверждает всю превосходность омеги.       — Ты можешь прикоснуться — я настоящий, — Юнги скалит зубы в дикой ухмылке, зазывает к себе. А затем поднимается с постели, оставаясь стоять на коленях, и укладывает Хосока на спину. Он помогает снять ненужные брюки и нижнее белье, что скрывает член немалых размеров. На ткани уже достаточно явное мокрое пятно, чему омега снова улыбается. По бледным бедрам струйками стекает смазка, привлекая внимание Чона. Он пальцами проводит по внутренней стороне, собирая каждую частицу Юнги и подносит ее к своим губам. Не отводя взгляд, альфа облизывает ароматную смазку. Омега внутри Юнги скулит забитым зверем, мурчит и рычит — хочет ближе быть к своей судьбе.       — Маньяк, — Мин толкает Хосока в грудь и усаживается сверху, направляя член в себя.       Дракон никому не позволял властвовать над собой, но он уже поднял белый флаг, а значит продолжит быть ведомым этим маленьким господином.       Чем больше член погружается в вязкую тесноту, тем меньше терпения остается у Хосока. А Юнги будто назло с ним играется: проталкивает только головку, то резко насаживается и сжимается, доставляя либо адскую боль, либо райское наслаждение. Затем сам тянется за поцелуями — отвлекает. Заключает крепкие руки в замок над головой и делает то, чего альфа меньше всего ожидал. Он закрепляет ладони кожаным поясом за изголовье кровати, лишая малейшей возможности прикоснуться и взять бразды правления в свои руки.       — Ты в ловушке, огнедышащий, — Хосок хрипловато смеется, поскольку не ожидал такой хитрости.       — Я отыграюсь, — Чон на пробу дергает руками, но узел становится только крепче.       — Я подумаю, — Юнги снова провокационно медленно опускается на член полностью и останавливается, привыкая к чужим размерам. Когда болевые ощущения сходят на нет, он ведет бедрами по кругу, заставляя Хосока застонать вслух. Юнги бы и подумать не мог, что чужие стоны могут быть настолько красивыми и правильными. Это заставляет всякие мысли заседать в голове.       Судьба ведь не просто так посылает твоего человека.       Вы друг друга идеально дополняете. Может разбитыми и истерзанными душами, может легкомыслием, а может просто ваши ладони гармонично смотрятся на фоне друг друга.       Юнги никогда раньше не допускал мысли, что он может полюбить кого-то до конца. Так, чтобы никого больше не хотелось, чтобы только один в сердце, в голове, на теле.       Никакой романтики в этом нет, особенно, учитывая ситуацию, которая свела две замученных души.       Поэтому он с остервенением продолжает насаживаться на член, царапая крепкую грудь, оставляя красные полосы рядом с нарисованными. Он кричит Вселенной, что мол мое, не посмеешь отобрать. Для него это борьба с самим собой за себя же. Он достаточно уступал и терял, чтобы сейчас держаться всеми своими конечностями за того, кто по классике может стать его же погибелью.       — Не развяжешь меня, маленький господин? — Хосок замечает резкую смену настроения и то, что Юнги медленнее двигается, видимо устал. Он не отвечает, лишь поднимает стеклянные глаза и тянется руками к поясу, удерживающему альфу на месте, и развязывает его. — Хороший мальчик, — Чон перенимает инициативу на себя, резким движением заваливая омегу на спину и нависая сверху. — Что бы ты там себе не надумал, — Хосок тянется рукой к чужим волосам и приглаживает их, — выкинь все из головы. Захочешь — расскажешь мне, и я сам все решу, только не загоняй себя, маленький господин, — Чон большим пальцем стирает единственную слезу, скатившуюся по румяной щеке.       Это какая-то ахинея, потому что Юнги действительно расслабляется и отпускает себя, позволяя Хосоку терзать свое тело. Втрахивать его в постель, не давая и секунды на передышку. Голос срывается, поскольку сдерживать стоны, рвущиеся наружу, невозможно.       Сердце трепещет в груди, когда Чон покрывает всю шею поцелуями, не переставая шептать слова и обещания, которые он обязательно сдержит.       Только вот Юнги не всегда будет рядом, потому что нельзя. Так быть не должно и так не будет.       Вместе с последней надеждой на свое спасение с его уст вырываются слова подобные проклятию.       — Люблю… — тысячи, миллионы раз. Смешанное со всхлипами люблю, больше похоже на молитву. Хосока не удивляет такое внезапное признание, потому что он тоже. Он тоже это самое люблю, только не вслух, а где-то внутри, закрытое под тысячами замков, ведь знать об этом не должен никто.       Разнеженный после бурного секса Юнги укладывается на крепкую грудь, продолжая пальцами рисовать узоры поверх татуировок.       Хосок зарывается носом в пушистые волосы. Дышит глубоко, хочет запечатать этот аромат в себе. Пальчиками путает небрежные кудряшки и улыбается. Юнги похож на фарфоровую куколку. Маленький, хрупкий, с россыпью веснушек на щеках и носу. Глаза — блестящие бусинки, в которых пляшут демоны. Нос-кнопочка немного вздернутый, так и манит к себе тысячи поцелуев.       — Куда тебя отвести?       — Подальше от берега. Чтобы никого рядом не было, — Юнги будто маленький ребенок. Прячет свое покрасневшее лицо у Чона на груди и впервые в своей жизни чувствует себя самым счастливым человеком на планете.       Хосок переплетает свои пальцы с чужими, скрещивает и не перестает перебирать их в руке.       — На край света?       — На край света.