«Маленькая моль»

— Ты хочешь, чтобы Калеб и его компания были наказаны? — поинтересовался Эрнст, и его вопрос застал Алексу врасплох; она получше натянула платье на колени и обхватила их обеими парами лапок. — В нашем корпусе этого все хотят.. — задумчиво произнесла мотылек. — А ты сама? — юноша пытливо поглядел прямо ей в лицо. — Я.. Я не знаю, — совсем растерялась Алекса. — Он ведь не специально это сделал, случайно ее толкнул?.. — Я ведь сказал: Дейзи его укусила. За то, что он к ней пристал. Алекса молчала, не зная что ответить, и изо всех сил старалась не смотреть на грача. Лишь краем глаза она заметила, как тот наконец отвернул от нее голову, подвинулся ближе к стволу каштана и откинулся на него спиной, без цели глядя вверх, на черные древесные ветви. Их расположение он уже выучил как свои пять, потому что почти каждый день лазал по ним. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы покинуть пансион? — выдал наконец Эрнст. — Ну.. Мы все сможем его покинуть, когда придет время, — осторожно заметила Алекса. — Но в нем можно и остаться. Многие остаются. А ты? Ты хотела бы уйти из него в город? — Я еще не знаю.. Может быть, я и останусь. Я ведь ничегошеньки не знаю о городе. — Никто не знает. По крайней мере среди наших сверстников. Тебе не кажется это странным? — Кажется.. Хочешь сказать, нам специально ничего не рассказывают? — Ну да. И убеждают, что монастырь — это самое безопасное место во всем Инфернфилде. И я почти уверен, что это правда так. Но за безопасность нам приходится платить. — Платить? Чем? — Послушанием. — Но.. От нас, кажется, не требуют ничего такого. — Все равно не нравятся мне все эти ограничения. Я бы точно ушел в город — и как можно раньше. Алекса вновь смущенно замолчала. Странные чувства метались в ее груди, но она не могла даже дать им точного названия: она ощущала, словно грач пытается о чем-то ей сказать, но боялась осознать о чем. — ..А как они будут наказаны если все узнают что произошло? — тихо спросила она, выдержав паузу. — Скорее всего будут исключены, — подтвердил ее догадки Эрнст. — Никто не знает, что я бегаю в город за книгами в одиночку, но если бы меня поймали, я отделался бы еще каким-нибудь ограничением, чтобы это было мне наказанием. А вот им скорее всего пришлось бы куда хуже. — То есть, они будут изгнаны в город? А что с ними будет потом? — Этого я не знаю. Я читал в одной книге о том, что такое «тюрьма». Это были когда-то такие маленькие помещения с решетками, куда можно было попасть если нарушаешь закон. Но в нашем городе нет ни закона, ни тюрем: я спрашивал об этом у отца Кристиана. Есть только «самосуд». Только я не очень понял чем он отличается от закона. «Един для всех закон Божий», — вот все, что я услышал от него в конце. — Наверное это очень страшно, — Алекса поежилась от неприятного холодка, пробежавшего по ее спине. — Я про этот.. Самосуд. — Понятия не имею, — отвечал Эрнст, закладывая руки за голову. — Мне, если честно, все равно что будет с Калебом и его компашкой если однажды кто-нибудь из старших узнает. Больше Алекса терпеть не могла. Смешанные чувства, гуляющие внутри, возмущенно забурлили и запросились наружу взрывающимся вулканом. — Ну, как ты можешь так говорить?! — вскинулась она в негодовании. — Они же из твоей школы! Ты с ними рос, учился, ел за одним столом! Я так плакала, когда Дейзи погибла, так плакала.. И я не понимаю, как ты можешь быть к ним совсем-совсем равнодушен! Они же просто дети, как мы. Они совершили страшное, но они этого не хотели. Ну, представь себя на их месте. Представь, если ты сам попадешь на этот, гм.. Самосуд! Тебе наверняка было бы страшно. Грач не шевельнулся: он был спокоен, как и всегда. Но тем не менее закрыл глаза, искренне стараясь представить. — Ничего не изменилось, — наконец изрек юноша и снова взглянул на мотылька. — Так, ты хочешь, чтобы они были наказаны, или нет? — Я.. Не знаю я! — выпалила Алекса едва не плача и густо покраснела. Прежнее ее душевное равновесие совсем было нарушено. Пение в хоре при святых образах и горящих свечах теперь не казалось ей волшебным упражнением, с помощью которого она выпускала наружу весь свой трепет и восторг от причастия к такому важному делу. Перестала видеть прежнюю прелесть в хрустальном звуке, заряжающем собой воду в больших чанах и весь сияющий чистотой простор помещения. Карабкавшаяся ранее от ноты к ноте с непобедимостью, сноровкой и азартом маленькой храброй альпинистки, теперь она ощущала, словно горы, покорявшиеся ей ранее уже множество раз, отныне окутаны ледяным смогом и не желают подпускать к своим вершинам. Игривое состязание превратилось для Алексы в непосильную задачу. Неизменно ровный и стройный голос Эрнста, который она уже давно научилась отчетливо слышать во всех тонкостях среди прочих теноров, теперь сбивал ее с толку. Она путалась в собственной нотной тетради и не поспевала за своим хором. Ей хотелось кричать во весь голос, и это мешало ей правильно, соблюдая баланс, тянуть гласные. Словно расстроенная скрипка, мотылек силилась не выбиваться из общего пения, чувствовала, что начинает хрипнуть, и в отчаянии молилась на то, чтобы никто не заметил, как ужасно она сегодня справляется со своей задачей. Никогда еще в жизни окончание службы не вызывало у нее такого облегчения. Обратно в свой корпус Алекса шла погруженная в задумчивость сильнее обычного, но, как обычно, вцепившись в прижатую к груди тетрадь всеми лапками. Она не замечала, что олениха уже довольно продолжительное время идет вместе с ней вровень, не привлекая внимания, пока та не улучила удобный момент, чтобы аккуратно оттеснить ее в сторону от общего потока воспитанниц. Дрогнув от неожиданности, мотылек наконец подняла голову на свою спутницу. Еще метра три пути та не решалась заговорить и ворочала на языке слова, которые готовилась сказать. — Я никому не расскажу о том, что ты видишься с тем мальчиком, — произнесла она наконец, немного склонившись в сторону мотылька так, чтобы ее слышала только подруга. — Но за дружбу с врагом никогда тебя не прощу. Алекса удивленно хлопнула белоснежными ресницами-опахалами. — С врагом?.. Но он не враг! — Тише, — шикнула на нее олениха. — Дейзи.. — она сглотнула подступивший к горлу ком. — Была безумно мне дорога. Она была дорога всем нам. И злодеи, из-за которых она погибла, до сих пор ни в чем не сознались. Они враги. — Я знаю, но ведь, — Алекса отвела взгляд. — Эрнст ни в чем не виноват. — Те, кто покрывает убийц, тоже враги! Как ты этого не понимаешь? Повисло тягостное молчание. Видя, что подруга все никак не может найтись с ответом, олениха с достоинством подобрала теплую накидку и тяжелые полы своего платья, готовясь отделиться и пойти своей дорогой. — Это все, что я хотела тебе сказать, — как-то грустно обронила она напоследок и удалилась прочь. Весь оставшийся день Алекса, устроившись в кресле общей гостиной и без конца перелистывая страницы, тщетно пыталась утопить в наизусть знакомых ей буквах священного писания свое беспокойство. В библиотеке, она знала, не найти ей теперь покоя. К тому же, мотылек вдруг почувствовала острую необходимость снять с себя «подозрения», что раньше таковыми и не подумала бы считать. Оттого и просиживала время на самом видном месте, нарочно светя перед всеми без разбору названием на обложке своего личного тома, который в единичном экземпляре был у всех. Во второй половине дня к ней, опустившись в соседнее кресло, присоединилась олениха и принялась за вышивку. Девушки сидели вместе до самых сумерек, ни разу не встав и не обронив друг другу ни словечка. В воздухе между ними витало напряжение, висела мертвым грузом долгая, почти бесконечная пауза недосказанности. Только Алекса время от времени шуршала страницами, а олениха тихонько ойкала, коля пальцы иглой, и вдвоем они сдержанно приветствовали иногда заходящих в гостиную других воспитанниц, которые надолго не задерживались, замечая, что подруги ужасно заняты. Так продолжалось до тех пор, пока в комнату вихрем не ворвалась крольчиха. — Вы ни за что не угадаете что я узнала! — выпалила она, задыхаясь от бега. — Убийца нашей бедной Дейзи найден и сам признался! — Что?! — хором изумились ее подруги, не поверив своим ушам. — Кто?.. — севшим от волнения голосом спросила Алекса. — А не знаю, я его не видела. Какой-то парень. Кажется, его зовут Эрнст. Сердце Алексы дрогнуло, как подбитая птица. Она перевела глаза на олениху. Та, буравя ее в ответ тяжелым взглядом, застыла, как красивая мраморная статуя, с уколотым иглой пальцем, из которого немедленно просочилась капля крови. На первый взгляд можно было сказать, будто она зла, однако мотылек отчетливо видела, как на дне ее зрачков поблескивает страх. — Сестра Луиза ужасная болтунья, всем уже растрещала! — продолжала крольчиха. — А я подслушала. Но вы же никому не скажете, что я подслушивала? Я вам это по секрету, как друзьям! Вся мужская школа сейчас на ушах стоит. Все так удивлены, говорят, что на кого-кого, но него бы точно не подумали. Эй, вы чего такие мрачные?.. — Это.. Хорошая новость, — кое-как выдавила Алекса и вскочила с места. — Извини, я вспомнила, мне надо одну книгу в библиотеку сдать! Вот-вот срок закончится. Мотылек еще раз в испуге переглянулась с оленихой, виновато взглянула на крольчиху, обогнула ее и выбежала из гостиной. Оставшиеся на местах подруги только в растерянности поглядели на покинутую ею библию. «Как же так?! — кричала внутри себя Алекса, выскакивая на улицу в одном платье и туфлях и бегом пересекая припорошенный мелким снежком двор, чтобы как можно скорее оказаться у старого каштана. — Как же так?! Неужели он солгал мне? Я совсем ничего не понимаю! Все это так ужасно, ужасно!» Пролившиеся горячие слезы обожгли ей глаза, но еще сильнее прожгла замученную тревогой душу боль. Оказавшись у дерева, мотылек быстро утерла лицо рукавами, обхватила себя руками за плечи и принялась, тревожно озираясь, бродить туда-сюда под раскидистыми ветвями в ожидании, извергая изо рта маленькие облачка пара. «Он придет, придет! Он должен прийти, должен со мной объясниться! — думала она, медленно наворачивая полукруги вокруг ствола от стены к стене; учащенное биение ее сердца, казалось ей, отсчитывало секунды до появления юноши. — Не может быть такого, чтобы он не пришел, нет, не может.. Поверить не могу, что он мог мне солгать. Это просто не может быть правдой! Не может.. Не может, я в это не верю..» Однако сколько Алекса ни ждала, сумерки только сгущались, и скупой белой пылью с темных небес плавно повалил снег. Продрогшая и уставшая, она остановилась, чтобы прислониться к стволу каштана, словно в поиске поддержки и утешения от него. Одна нога ее наткнулась на что-то твердое и до странности гладкое, и мотылек присела, чтобы, немного помедлив, достать затолканный в переплетение торчащих из земли корней, как в тайник, предмет, в котором она почти сразу признала ту самую книгу, которую давеча показывал ей Эрнст. Раскрыв ее, она обнаружила аккуратно сложенную записку, немедленно развернула ее и принялась читать. «Здравствуй. Надеюсь, никто посторонний не нашел тайник, и это читаешь именно ты. Извини, что так вышло. Я сказал тебе правду, не беспокойся. Я никого не подставил, кроме себя, но на это я, если честно, чхать хотел. Если для тебя это важно: я убедил всех, что сделал это специально. Но для меня это неважно. Важно только то, что теперь я попаду в город, хоть я и не знаю что будет со мной дальше на самом деле. Не переживай, я все обдумал, я знаю что сделал. Помнишь, я рассказывал тебе про странную городскую бумагу, которая сгорает, как только дочитаешь что на ней написано? Старьевщик помог мне зачаровать пару листов, и я припрятал их у себя для самых важных случаев. Ты сама все увидишь, удивительное зрелище. А книгу оставь себе. Я мог бы передать тебе побольше своих книг, но у меня не было времени рассовывать их все под корнями. А эту я тебе обещал, так что возьми. Прячь ее как можно лучше. Извини, что я не смогу прочесть конец твоей истории. Однажды, возможно, ты сможешь меня найти, если захочешь этого. В любом случае, я не хочу прощаться. Поэтому, до свидания». Не веря своим глазам, Алекса попыталась было вернуться к началу записки и перечитать ее внимательнее, но в следующий миг бумага в ее руках начала таять, расходясь множеством неровных сквозных дыр с алой каймой, будто ее подпалили в нескольких местах одновременно. Не в силах ничего изменить, мотылек доглядела, как записка рассыпалась на стайку крошечных раскаленных светлячков-пепелинок, быстро потухших в мерзлом воздухе, крепко-накрепко прижала к груди прощальный подарок и зашлась в горьком, удушающем плаче.