Защищая счастье

Сережа заходит в квартиру, проворачивая замок изнутри. Сегодня он очень устал. Мало того, что пришлось мотаться по всему комплексу, так еще после задания Сеченов опять позвал его к себе в кабинет. Он сегодня был слишком любезен. Обычно академик не сильно интересовался отношениями Сергея и инженера, но сегодня все подробно расспрашивал. – Ви, я дома, – он аккуратно снимает берцы и ставит их рядом с остальной обувью. Ответа почему-то не последовало. Было подозрительно тихо. Виктор всегда выходил и встречал любимого, но сегодня было что-то не так. Войдя в спальню, майор увидел Петрова, склонившего голову над новой картонной коробкой и держащего в руках щебетарь. Увидев, что агент зашел, программист через силу улыбается и включает запись. Блять. Из прибора стали доноситься приглушенные стоны Сергея и властный голос Сеченова. Сегодняшняя запись. Это было буквально полтора часа назад. – Ты мне... изменяешь? – голос дрожал. Была надежда, что это всего лишь глупая шутка. Совсем не смешная и глупая. Не может же это быть правдой? – Блять, Ви... – он оперся о дверной косяк и устало потер переносицу. Ноги подкосились, а по телу стремительно разлился холод. – Не называй меня так! – он подскочил, замахнулся и ударил майора по щеке. – Ты мне изменяешь! Почему? Я недостаточно хорош? Чего во мне нет, но есть в этом старом говнюке?! – Нет, ты замечательный. Ты самое лучшее, что у меня есть, – голос был тихий, усталый и с виду спокойный, однако внутри у него сердце было готово выпрыгнуть из груди. – Не пизди мне! Imbécile amoureux! J'ai cru à la tendresse et aux caresses, j'ai cru à des mots vides et trompeurs! Сергей сделал шаг навстречу инженеру, но тот с силой его оттолкнул. – Не подходи ко мне! Ты противен! Говоришь о крышесносной любви ко мне, а после идешь ебаться с Сеченовым! Чудесно! – голос звучал звонко и громко. Слова отражались от стен комнаты и били в уши. – Виктор, ты не знаешь ситуации... – О нет, я знаю! Ты понял, что со мной тебе не подняться выше, не заработать славы, а с этой мразью все получится. Блять, – инженер схватился за голову. Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки, и не мог произнести ни слова. В глазах блестели слезы, затмевая собой картинку. Нечаев подошел ближе и осторожно заговорил: – Помнишь, месяца два назад тебя чуть не уволили? – Уходи, слышать тебя не хочу... – Так вот, это был Сеченов. Когда я пошел к нему, он сунул мне бумагу, где говорил, что оставит тебя в покое, если я... ну... отдамся ему. У меня не оставалось выбора, Ви... – Ты ужасен! – он не глядя ударил кулаком агента по животу. Несильно. От накатывающей истерики все тело ослабло и не слушалось. – Если бы я отказался, он навел бы на нас КГБ. Ты не понимаешь, это были меры предосторожности. – Где были твои меры предосторожности, когда ты ебал меня на предприятии и раскладывал на каждой поверхности?! – Мои меры? Да это ты орал так, что даже, наверное, в Москве нас слышали! – Ты заебал меня! Иди нахуй, майор, – он зло посмотрел ему прямо в глаза. – У тебя даже есть хуй, на который можно пойти. Оставь меня! Мужчина притянул истерящего Петрова к себе и крепко-крепко обнял. Тот первое время сопротивлялся и пытался выбраться, но вскоре обмяк. Все равно бесполезно. – Уйди, я тебя прошу... Если действительно любишь меня, то уйди. – И не подумаю, у тебя истерика. Хер знает, что ты с собой можешь сделать, дурная ты башка... – То есть, ты такого мнения обо мне? По-твоему, я настолько ебнутый, чтобы причинить себе боль?! Здесь боль причиняешь только ты! Вали отсюда! – его слова только сильнее распалили Виктора, поэтому он вырвался из рук Сергея и спешно ушел в другую комнату, замыкая двери изнутри. Он прислонился спиной к деревянной поверхности и съехал на пол. По спине прошелся сильный холод от накатывающей истерики. Все тело трясло, в горле стоял ком, а из глаз безостановочно текли слезы. Программист судорожно дышал, руки сами тянулись рвать волосы. Сергей постучался и попросил открыть, но его уже никто не слушал. Через десять минут послышалось, как захлопнулась входная дверь. Солнце заходило за горизонт, освещая зал своими последними оранжевыми лучами, а Виктор все так же сидел на полу и обдумывал все, что произошло за последние два часа. Все было хорошо, пока в дверь не позвонили и в подъезде не обнаружилась увесистая коробка с ужаснейшим содержимым. Виктор сам не заметил, как поднялся на ноги, еле ступая, подошел к патефону, поставил пластинку, отмотав ее на интродукцию "Лебединого озера". Музыка заиграла и он расставил руки в стороны, закидывая голову назад. Дыхание подстраивалось в такт музыке. Дождавшись кульминации, Петров кинулся к этажерке, схватил пластинки с полки и стал их кидать на пол. Туда же отправлялось все, что подвернулось под руки: фотографии, книги, сувенирные фигурки, щебетари с записями Серёжиных пожеланий доброго утра и хорошего, продуктивного дня. Он всегда уходил рано, поэтому иногда оставлял любовнику такие приятные послания на подушке. Сейчас же они не нужны вовсе. Руки дотянулись до штор, дергая их вниз. Ткань рвалась и падала на пол. Шторы потянули за собой карниз, срывая его со стены. – "Счастье ты мое!" Пиздеж! Сука, Нечаев, ты сука! – он кричал совсем забывшись. Подняв первую попавшуюся книгу с пола, он разорвал ее и кинул в стену. Следом полетела вторая и третья. Еще и еще. Он даже не чувствовал, как его руки от напряжения трясутся, как он почти падает, но неведомые силы удерживают его на ногах. Петров был в таком состоянии, что не мог остановиться. Ему нужно было усмирить свой пыл прямо сейчас. Все вещи летели в разные стороны, будто в каком-то безумном калейдоскопе. Летели в стену, разбиваясь на тысячи кусков. Потом, тяжело дыша, он подошел к окну, открыл его и свесился наружу, жадно глотая воздух. Сейчас его очень не хватало. В комнате было слишком душно. Но тут его взгляд упал на патефон, стоявший на подоконнике. Виктор внезапно опрокинул его, отчего крышка отвалилась, а игла жалобно хрустнула и вместе с мембраной укатилась куда-то под диван. Руки схватили винил, ломая его пополам. Такая участь ждала все пластинки. – Мразь, пёс, предатель! Как я тебя ненавижу! – Петров упал на колени, не чувствуя, как из глаз полились слезы, а по подбородку стекает густая липкая слюна. Остался только он и пустой дом, где все разбито и разбросано. А на полу лежит то, что он когда-то считал своей жизнью... Не осталось ничего. Только его боль. Только его одиночество. Краем глаза инженер увидел свое отражение в зеркале. Весь красный, дрожащий. Волосы торчат в разные стороны, глаза выражают то ужасное безумие, которое он очень много лет подавлял лечением у психиатра. Он потянулся за уцелевшим щебетарем и кинул его в зеркало. По отражению пошло множество трещин, осколки падали на пол. Виктор чувствует себя сейчас так же. Чертова посылка от Сеченова, содержащая в себе десяток блестящих новых щебетарей, на которых были записаны стоны его Сережи, шлепки кожи о кожу, рваное дыхание и голос академика. Здесь все стало понятно с одной только записи и мир Виктора рассыпался на мелкие кусочки, прямо как зеркало. – Сука! Я потерял все из-за ебучего Сеченова! Блядь! Было обидно. В первую очередь инженер обижался на себя. Он снова поверил проявлению чувств. Снова забылся и отдался. Снова позволил себе любить. И самое ужасное, он снова позволил себе надеяться. Надеяться, что это чувство взаимно. Надежда всегда была его отравой, но в этот раз, она, как яд, проникла в кровь и прожигала все вены и артерии, впитываясь в сердце и распространяясь по всем органам. Ему казалось, что это все сон. Глупый страшный сон и сейчас Сережа обнимает его и целует в макушку у них в постели. Но это было далеко не наваждение. Виктор это понимал. И это мучило его еще больше. Он сел в груду мусора и опустил голову к себе на колени, крупно вздрагивая. Слезы жгли щеки. Хотелось кому-то все рассказать, но единственный близкий человек предал его. Теперь Виктор совершенно один. Воспоминания всплывали один за другим и сильно били по душе. И так уже израненной и подбитой. Он любил Сережу всем сердцем, отдался ему целиком и полностью, доверился... А Нечаев, видимо, просто играл. Плохо. Больно. Одиноко. И самое главное – страшно. Страшно от мысли о том, что будет дальше.