Две стороны одного дневника

      Осаму скучающе стучит пальцами по столу, пытаясь сосредоточиться на отчетах его подчиненных, а не думать о том, что сейчас происходит в подвале. Эспера они забрали быстро, благодаря эффекту неожиданности и нейтрализующей способности. Он выглядел испуганным в тот момент, когда увидел двух не последних людей в преступном мире Йокогамы у себя на пороге.       Хотелось бы самому выбить из него все ответы, но должность тому не способствовала, хотя, будучи Исполнителем он часто пытал провинившихся просто из скуки, ну и к нему обращалась Кое, когда ситуация была совсем безвыходная. В общем, Дазай послал Акутагаву, как своего ученика, и Чую, как человека, знающего все дело.       Стрелка часов, не перестающая двигаться, напрягала, так как вестей не было уже пару часов. Конечно же, он не мог абстрагироваться и действительно заняться чужими отчетами, когда пальцы фактически покалывало от фантомного чувства радости из-за прогресса в деле. Радоваться пока было нечему, но он надеялся.       И вот в его кабинет заходят без стука. Только один человек мог так делать. — Во-первых, с тебя новая одежда, — Накахара выглядит недовольным, стараясь оттереть кровь от перчаток, при этом не обращая внимания на пятна, покрывающие его жилет. С новыми деталями и едва заметной злостью в голубых глазах он выглядел опасно, а вот заметное красное свечение вокруг его силуэта намекало на то, что злится Исполнитель больше, чем показывает. — Рюноске вообще будто искупался в его крови, я послал его в душ. Гин вроде должна принести ему одежду. А во-вторых, новости печальные. Осаму уставши облокачивается на спинку стула и трет переносицу, снимая очки: — Продолжает говорить, что не знает заказчика? — Мы выбили из него, что это точно был кто-то влиятельный, так как действовал через посредников и заплатил немало денег. Также сказал, что жертвы, как таковой не было. Его заданием было просто взорвать ресторан в определенное время, он даже не знал, что там происходило. Врать у него причин нет, так что это все, что у нас есть. — То есть мы снова в тупике? — обреченно. — То есть мы снова в тупике, — вторяет Чуя, заваливаясь в кресло напротив, наплевав на то, что пачкает мебель. — Может, это дело и правда лучше закрыть? — У меня еще не было незакрытых дел, — лицо Дазая выражает все презрение к этой ситуации. Он достает пачку сигарет и прикуривает сразу две, отдает вторую своей правой руке. — Кто может быть настолько умен, что так все продумал? — У меня на уме только четверо: тот детектив в шляпе из твоего Агентства, Достоевский, сам Мори-сан, ну и ты. — Я бы даже не отказался, чтобы это был я, лишь бы закрыть это гребаное дело, — почти рычит Осаму, со злости ломая сигарету пополам. — Блять. Накахара смотрит с искренним сочувствием: он каждый день видит, как тот мучается. — ‘Саму, ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — пожалуй, он не думал, что когда-нибудь это скажет. — Я, конечно, удивлен, что оно у тебя есть, но ты правда себя убиваешь этим делом. Дазай сухо усмехается: — Я не знаю, почему просто не могу отпустить. Здесь что-то есть, что-то непрямое, но, бесспорно, важное. Я что-то упускаю. Ненавижу что-то упускать. Чуя молча кивает. Сейчас что-то говорить бессмысленно, поэтому он продолжает молча курить, не замечая, что пепел летит на его собственные брюки. Липкое напряжение окутало все его тело, хотелось содрать с себя кожу.

***

      Они оба замечали, что их взаимоотношения сильно изменились с первой и последней встреч. Скорее всего, сказывался возраст. Накахара частенько чувствовал себя каким-то особенным, когда ему позволялось увидеть чужую грусть или злость, недоступную всем остальным. Гадкое чувство, что теперь он занял место Оды, преследовало его по пятам.       Он помнил, как Осаму хотел поскорее закончить с миссией, чтобы потом встретиться с лучшим другом в баре. Помнил, каким тот приходил счастливым и воодушевленным после этих встреч. Помнил и хотел оказаться на месте самого Сакуноске, хотел, чтобы Дазай также ждал их встреч, чтобы не выплескивал яд, а просто-напросто интересовался, как у него дела.       Но такая нормальность была неправильна для их мира. Он это понимал, но устал чувствовать себя шавкой, жаждущей внимания хозяина, в это время увлеченного игрой со второй, более красивой собакой. Эта ревность заставляла его злиться и на самого напарника, и на себя.       А что сейчас? Они буквально живут вместе. Спят в одной кровати. Завтракают, обедают, ужинают вместе. Они видятся почти постоянно, переписываются, когда лень идти. И, вроде, Чуя должен быть счастлив, не должен чувствовать себя заменой, но почему-то так происходило. Он понимал, что это лишь его проблема, Дазай тут не причем, он не виноват, что у него когда-то был настолько близкий человек.       Но Накахара старается довольствоваться всеми такими моментами чужой слабости, которые другим бы Осаму не показал. Их общение на людях было проверенным, тривиальным: взаимные подколки, шутки, толика раздражения друг от друга. На публике Чуя продолжал звать его «чертовой мумией», оставляя доверительное «‘Саму» для моментов наедине, когда чужая маска спадала, и он снова становился человеком со своими проблемами.       Дазай же недавно сравнил его с солнцем, после чего опомнился и несильно поддел, добавив в конце «солнышко». И почему-то это было настолько внезапно, что Чуя оторопел, потерял все слова и просто молча пялился на него в ответ, не зная, что сказать. Это было… мило? Возможно.       Его «дневник», почему-то перекочевавший в другую тумбочку, пополнился еще одной записью, наполненной неуверенностью.       Было сложно описать свои чувства. Это было что-то такое теплое и большое, что тут же переполнило все его тело. Шок перерос в едва заметную улыбку, скрываемую за отросшей челкой. В тот вечер он приготовил сожителю его любимых крабов, оправдывая это хорошим настроением.       Осаму же сам не понимал, почему сказал так. Это получилось само собой, он это не контролировал, как и то, что любуется Исполнителем, когда тот еще спит. Или готовит. Или расчесывает свои непослушные потрясающие волосы. Или орет на него матом, узнав, что тот разбил одну из бутылок вина.       Почему-то любоваться им казалось правильным. Будто бы он произведение искусства в галерее, но Дазай бы не хотел, чтобы на него смотрел кто-то другой. Такая собственническая мысль, почти детская, заставляющая его отговаривать Чую от очередной поездки в клуб.       И он ведь предлагал поехать с ним. Говорил, что просто едет развеяться и не собирается кого-то искать. Но Осаму все же уговаривал его на совместный вечер с фильмами и вином. И почему-то Накахара всегда уступал. Да, может, ему и хотелось вырядиться, поехать туда, где музыка будет бить по ушам, но что-то в его сознании говорило мол в следующий раз. И поэтому они сидели в домашней одежде на диване, распивали коллекционное вино за баснословную сумму, залипая на совершенно отвратительный ужастик, матеря главных героев.       И это ощущалось так правильно. Так по-домашнему, что Чуя не заметил, как заснул на чужом плече. Не чувствовал пристального взгляда на своем лице и длинных пальцев, перебирающих его волосы.       В какой-то день они поссорились. Несерьезно. Но Исполнитель счел своим долгом прогнать сожителя в гостевую комнату. Только вот он сам потом пришел к нему, мучаясь от кошмаров, и заставил себя обнять, только после этого засыпая с блаженной улыбкой на устах.       Они не хотели как-либо характеризовать свои отношения. Это бы все равно ничего не изменило.       Дазай знал, что у него нет никаких чувств к напарнику. Он просто любил с ним разговаривать, проводить вместе время, любоваться его внешностью, спать с ним и видеть каждую возможную секунду.       Чуя знал, что ничего к нему не испытывает. Ему просто нравилось знать, что в этом доме он теперь не один. Нравилось заботиться об этом большом ребенке, нравилось готовить крабов на ужин, лишь бы увидеть чужую улыбку, нравилось делить свое время с кем-то еще. А также, ему нравилось ходить по квартире в чужой рубашке, упиваясь реакцией Осаму.       Это получилось случайно. Одним утром Накахара облился кофе, а на виду была лишь оставленная его сожителем черная рубашка, которая доходила почти до его колен. Реакция Дазая и внезапный секс на кухне ему понравились.       Осаму же пожалел, что у него нет таланта к живописи. Он бы очень хотел запечатлеть картину, где Чуя в его рубашке готовит им завтрак. А его «утречка, ‘Саму» уничтожило все тормоза.       Его блокнот пополнился новой записью о том, какая Накахара сексуальная потрясающая дрянь.

***

      В подобные моменты Достоевский всегда знал, что к нему придут гости. Честно, он не чувствовал себя в заточении. Может, потому что знал обо всей обстановке снаружи, благодаря связям. А может, потому что его, так называемый, знакомый все же «сжалился» и сделал клетку более комфортной для проживания.       Сначала все началось с книг, дальше шахматы, полюбившееся им обоим, и дорогие кресла, которые были куда удобнее, нежели тюремная кровать. С завтраками и дальнейшими приемами пищи дела обстояли несколько плачевнее, но ему все равно доставляли отличную еду от других заключенных.       В общем, он не жаловался.       Компанию ему составлял Гоголь, оповещающий о любых происшествиях снаружи. И, конечно же, Дазай, приходящий к нему за советом, либо же за хорошей и, безусловно, интересной беседой. — Ты выглядишь еще хуже, чем в прошлый раз, — чай уже был разлит по чашкам. — Дело зашло в тупик? — Сам знаешь ответ, — несдержанно фыркает и занимает свое место напротив. Сегодня настроения играть не было. — Что тебе известно? Федор хитро улыбается, скрывает это за фарфором — еще одна привилегия. — Я знаю эспера, способного совершить подобное нападение, но, насколько я знаю, его труп уже плавает в водах Йокогамы. Насчет заказчика… Без понятия. — Да ладно тебе, ты знаешь все, — Осаму не верит, раздражается. — Чего ты хочешь? — Один день на свободе. — Идет, — ответ слишком быстрый даже для него самого. Возможно, он об этом еще пожалеет. — Под охраной. И в моем присутствии. — Договорились, — его поистине лисья улыбка не вызывает доверия. — Я могу тебе рассказать о посредниках, через которых проходила сделка. Возможно, тебе это что-то даст.

***

— Ты не представляешь, что Тачихара сегодня учудил! — заходя в комнату, начинает Накахара, одновременно стягивая с себя жилет. — Он сначала спросил, встречаемся ли мы с тобой, а получив отрицательный ответ, пригласил меня выпить после работы! Осаму все же отвлекается от созерцания собственных ладоней в темноте и переключается на раздраженного сожителя: — Сказал бы, что мы встречаемся. — В эту ложь никто не поверит, — Чуя усмехается и снимает с себя рубашку, не замечая, как чужой взгляд скользит по рельефному телу. — В общем, мне пришлось ему объяснить, что у нас тупо рабочие отношения, не более. — Могу его уволить, — предлагает Дазай, пожимая плечами. — Не думаю, что ты имеешь право кого-либо увольнять в отсутствие Мори-сана. Все же ты — временный босс. — Он все равно под твоим командованием, так что ты имеешь право уволить его. От него не так много пользы, как кажется. Может, в Ящерицах — да, но если сравнивать его с Исполкомом, то от него толку никакого. — Рядовые все равно нужны. Хотя ты всегда отдавал предпочтение качеству, а не количеству. — И из-за этого с Мори мы часто ссорились, — припоминает бывший Исполнитель. — Он злился, когда я увольнял или убивал своих подчиненных. — Ты и убивал их? — удивленно спросил Накахара, уже успевший переодеться и опуститься на кровать. — Иногда они бесили, — без какого-либо сожаления отвечает он. — Ладно, с Акутагавой я не подумал. Он не такой никчемный, как я думал. — Скажи ему это в лицо — он упадет в обморок, — смеется рыжеволосый. Пряди, более не скованные резинкой, рассыпались по плечам, делая мужской образ несколько мягче. Они молчат какое-то время, думая каждый о своем. Чуя думал о прошедшем дне и целях на завтра, в то время как Дазай не мог отследить ни одну мысль, посещающую его сознание. Такое в последнее время частенько случалось. Нужно отдохнуть. — ‘Саму, — неуверенно позвал его Исполнитель. — После того, как Мори-сан очнется, ты ведь вернешься в Агентство? — Планирую, — быстро ответил Дазай. Он не думал об этом, это казалось уже решенным моментом. — А ты не думал… Ну… Остаться в Портовой Мафии? — подобная неуверенность в словах Чуи встречалась редко, из-за чего собеседник слегка опешил. — Зачем? — Не знаю. Просто… Да, может тебе и плохо из-за каких-то событий, из-за самого Мори-сана, но тут ты все равно выглядишь более живым, чем работая там. Конечно, если у тебя там есть какие-то близкие друзья, ты сможешь с ними видеться. Но… — Накахара явно пытался сказать что-то, но язык его подводил. — Я просто думаю, что здесь тебе лучше. Здесь. Со мной. — Может, ты и прав, — Осаму не думал об этом так серьезно. Может, не хотел признавать, что не хочет возвращаться в свою комнату в общежитии Агентства. Не хочет вновь натягивать улыбку, притворяться шутом, когда все, чего хочется — упасть лицом на футон и не вставать с него всю оставшуюся жизнь. В словах напарника была истина, здесь он правда был живым, а не просто существовал. Хотя заслуга ли это Портовой Мафии или же самого Чуи? — Работая в Мафии, у меня появляется куда больше возможностей, — продолжает он. — И я сейчас не о деньгах, хотя неплохо все же не задумываться о том, где взять деньги на банальные продукты. Но главная проблема в Мори. Он хочет меня изменить. Сделать идеальной версией человека, по его мнению. Я не хочу больше терпеть все это. — Ты можешь сказать ему это. А могу ли? — Знаешь, а ведь я скучал по этому, — все же решает признаться, игнорируя режущее чувство в груди и слова наставника, бьющие набатом: «Ты не должен чувствовать. Никто не должен знать, что ты умеешь чувствовать». — Обычным разговорам, возможности быть с кем-то другим. Таким, каким я действительно хочу быть. В любых диалогах я продумываю каждое свое слово, предугадываю ответ собеседника, а с тобой такого нет. С тобой легко. И, наверное, я правда по этому скучал. Чуя не хочет слышать, как сильно бьется его сердце от этих слов. — С тобой всегда было легко, если так вспомнить. Ты не требовал от меня чего-то. Ты не говорил мне, каким я должен быть. Возможно, поэтому ты меня так раздражал. Ты был не как другие. Они всегда мне говорили «должен», «обязан», но никогда не давали выбора, не давали делать того, чего я действительно хочу. Мори опекал меня, как что-то хрустальное, боялся, что другие испортят все его труды. А тебе было плевать, кто я. Ты дал мне понять, что все, что происходит — неправильно. Что со мной нельзя так обращаться, — Осаму не замечал, что его монолог становится уж слишком длинным. Боль в груди становилась сильнее, хотелось заткнуть себе рот, чтобы не говорить всех этих слов. Слишком личных. — Я понимал, что все равно не смогу сбежать, дать отпор, поэтому ты меня разозлил. Знаешь, будто бы показал, каким я могу быть свободным и счастливым, но я понимал, что этого все равно не будет. Но, когда умер Одасаку, а я стал работать в Агентстве, я понял, что ничего не изменилось. Мне позволяли больше, но люди продолжали мне говорить, что я не такой, каким должен быть. Я отшучивался и делал вид, что мне плевать. Они к этому привыкли. Но я… Все равно не чувствовал себя свободным. Ты показал мне рай, Чуя, но не сказал, как до него добраться. И мне кажется, что за эти годы я настолько заплутал, что уже никогда не найду дорогу к нему. Я и не заслуживаю его. Мой путь только в самую бездну Ада, а то, что происходит сейчас, это лишь попытка сбежать от своей участи. Передышка. И я бы хотел, чтобы Мори не выбирался из комы, просто потому что я не успел надышаться. Никогда не успею. Мне всегда будет не хватать той свободы, которую я чувствую только рядом с тобой. Дазай услышал лишь тихое и прерывистое «‘Саму» прежде чем почувствовал нежные губы на своих. Они никогда не целовались просто так, любой поцелуй означал секс. Они были страстными, болезненными, жаркими, но никогда такими нежными, не обязывающими ни к чему. Чуя просто пытался ответить на весь его монолог этим поцелуем, понимая, что не сможет связать и пары предложений. Признательность. Благодарность. Тягучая нежность с толикой горечи. Гребаная ложка меда с каплей дегтя. Накахара сделал то, о чем возможно пожалеет. Но сейчас эти слова буквально рвались наружу. — Останься. Здесь. Со мной. Осаму сделал то, что делал очень редко. Послушался. — Я решил закрыть дело о нападении. Это никак не отвечало на фразу Накахары, но оно давало время. Давало надежду.

***

      Утро было неловким. Каждый помнил их слова ночью, но если та атмосфера располагала к подобным разговорам, то сейчас это казалось странным, неправильным. Их фразы были до боли лаконичными, ни одной шутки не проскочило за утро, да и вообще за весь день. «Выспался?» «Нет» «Я тоже» «Спасибо за кофе» «И тебе за яичницу» «Не видел мою рубашку?» «Третья полка сверху» «Подай мне отчеты о прошлой поставке. Спасибо» «Заедем за китайской едой?» «Хорошо» Было непривычно так общаться, будто они какие-то незнакомцы. Оба притворялись, что ничего не произошло. Что они не стали еще ближе за эту ночь. И это ощущалось так неправильно. Может, они должны были поговорить об этом. Но оба были одной поля ягоды. Привыкли скрывать свои чувства. Осаму все же решился заговорить после ужина: — Слушай, насчет ночи… — Мы не будем об этом говорить, — чуть грубо прервал его Чуя. И, честно, Дазай был за это благодарен. На следующий день их общение вернулось в норму, они все также притворялись, что того разговора не было. Но оба чувствовали их связь, которая усилилась после ночного инцидента. Может, они и не хотели это вспоминать, но чувствовать им больше никто не запрещал.