Две стороны одного дневника

      То, что он решил закрыть дело, не означало, что он перестанет думать о нем. Все же такая загадка впервые в его жизни. И ночной разговор с Чуей, произошедший пару недель назад тоже не давал покоя. Наводка Достоевского была бесполезной, так как он к ней даже не прибегнул, хотя свое обещание сдержал.       Это было даже немного похоже на экскурсию. Тот хотел посетить достопримечательности, а потом поужинать в ресторане. На удивление, вел он себя спокойно, не пытался сбежать. Хотя Осаму знал, что если бы русский хотел совершить побег из заточения, то сделал бы это в любой момент.       Уже вошло в привычку пропадать в своих мыслях на несколько часов. Касательно всего. И если раньше его это не волновало, то занимая пост босса Портовой Мафии, он начал беспокоиться об этом. Постоянные уходы в себя могли стоить кому-нибудь жизни. Возможно, даже слишком многим.       Сложнее стало около недели назад, когда Накахара отправился в командировку куда-то на север. Осаму сильно не вчитывался, просто за ужином сунул бумажку сожителю, и не подозревая, что из-за этого его оставят в одиночестве уже больше чем на неделю.       Теперь приходилось готовить самому, убираться самому, развлекать себя тоже самому. И это было удручающе. Дазай, уже привыкший к постоянному присутствию напарника, совсем разучился делать что-то в одиночестве. Иногда он даже названивал Чуе с просьбой поговорить, но не так часто, как хотелось бы, ведь задание все же надо было выполнить. Там избавиться от какой-то мелкой группировки, там провести переговоры, возможно, убить еще пару людей. Все это было неважным. Осаму бы послал Хироцу или Акутагаву, но требовался законный представитель, и, временный босс признавался, что первым двум он бы не доверился.       А на Чую можно было рассчитывать. По крайней мере, даже Мори отправлял его в подобные командировки. — Ты скоро там? — протянул Дазай, печальным взглядом провожая скисшее молоко, сливающееся в раковину. — ‘Саму, ты не можешь мне звонить каждый раз, как заскучаешь! — раздраженно прошипел Чуя. — Ты меня сам сюда отправил. А еще отвлекаешь от выполнения задания. — У нас молоко закончилось, — грустно вздохнул он, когда последние белые капли были смыты под напором воды. — И я же не знал, что это надолго. — Ты вообще читал, что мне дал? Дазай молчал, обидчиво надувшись. — Я приеду через несколько дней, — приняв чужое молчание за ответ, продолжил Исполнитель. — И ты все равно не пьешь молоко, так что его потеря не должна тебя расстраивать. — Ты любил молоко… Оно напоминало мне о тебе, — чуток драматизма никогда не помешает. — Ты ведешь себя, как девушка, ждущая своего жениха из армии, — он тихо усмехнулся. — Либо ребенок, ждущий мать с работы. Выбирай, что ближе. — Я хочу крабов, — перевел тему Осаму. — Они в морозилке. — Я невкусно их готовлю, — кривится, вспоминая свою последнюю попытку. — Ты хочешь, чтобы я примчался к тебе и приготовил гребанных крабов? — Было бы весьма любезно с твоей стороны. — А с твоей было бы любезно не отвлекать меня на задании, — повысив тон, парировал Чуя. — ‘Саму, мне пора. Я позвоню тебе завтра утром. Хорошо? — Угум. Дазай выключает телефон и разворачивается к столу, наблюдая за гостем, попивающим чай. — Ваши отношения умилительны, — усмехается Достоевский. — Мы не встречаемся. — По вашему разговору так и не скажешь. Я на секунду засомневался, что ты — это ты. Я знаком с твоим детским поведением, но не настолько. Хотя, то, что ты забрал меня из камеры по причине скуки, заставляет задуматься, а правда ли ты достойный для меня враг. — Враг, друг, какая разница, — Осаму фыркает и садится на соседний стул. — Ты скрашиваешь мое одиночество, а я позволяю тебе дышать свежим воздухом. Если тебе настолько некомфортно, можешь Гоголя еще позвать. С ним хотя бы повеселее. Накахара едва себя остановил от побега с задания, когда поздно ночью ему пришла фотография из бара с пьяным и, явно, веселым Дазаем, поющим в караоке вместе с Гоголем, а также с Достоевским, спящим на столике. Он пообещал себе закончить все дела как можно быстрее, иначе по приезде в родной город, он может и не увидеть его там вовсе. Мало ли как эти трое еще решат развлечься.

***

      По Накахаре и не скажешь, что он скучал по Дазаю. Они не виделись всего неделю, но после всего времени, проведенного вдвоем, дни казались сущим адом. И ладно, у него был жесткий график, из-за которого не было подходящих моментов для тоски, но все равно какая-то фантомная печаль пронзала его сердце, когда он оборачивался, планируя что-то сказать напарнику, и не обнаруживал его там.       Они так и не обсудили свой недавний ночной диалог. Вряд ли бы это что-то изменило. Он точно знал, что Дазай бы пару раз ужасно пошутил, из-за чего бы разозлился уже сам Чуя. И они бы просто оставили все так, как есть.       Но их отношения все равно изменились. Теперь эмоции, не высказанные вслух из-за страха насмешек, не украшали страницы блокнота. Накахара даже недавно закатил истерику на почве того, что его любимая манга резко перестала выходить. Конечно, Осаму назвал его девчонкой, посмеялся, а потом попросил рассказать о самом сюжете. Даже прочитал все вышедшее. И теперь они мучаются и бесятся вместе, как бы это не было забавно. Все же страдать с кем-то куда легче.       Теперь, когда кому-то из них снились кошмары, они не отмахивались, а говорили об этом. Так спать стало значительно легче.       Чуя видел, как сожителю сложно дается рассказывать о чем-то личном. О своих эмоциях, переживаниях, внутренней перманентной боли, но он ценил старания. Для него подобное много значило.       Однажды, после совершенно ужасного кошмара, наполненного безумием и жестокостью, он весь день ходил как в воду опущенный. Понятное дело, Накахара решил узнать, в чем, собственно, дело. Предполагал ли он, что застанет настоящую истерику того, кого называют настоящим монстром? Нет. Думал ли он, что будет успокаивать его, пребывая в полнейшей растерянности? Определенно нет.

*

— В чем дело? Что тебе могло такого присниться, что ты весь день в таком настроении? — Я не хочу об этом говорить. Раньше бы Накахара послушался. Не из вежливости, а потому что ему было плевать. Не хочет рассказывать — ну и ладно. Но не сейчас. — Тебе станет легче, если ты выговоришься, — продолжал настаивать Исполнитель. И, видимо, это стало последней каплей в дне, полному косяков подчиненных. — Я снова был в подвале Мафии, — почти рявкнул Дазай, скидывая все папки со стола. — Мори, видно, решил, что уже не может мне сделать так больно, как в самом начале. Картинка изменилась, ко мне добавилась компания. Одасаку был скован цепями, просил меня помочь ему, — злой смешок, полный горечи, сорвался с сухих уст. — А Мори продолжал резать его с гребаной улыбкой самого доктора Франкенштейна. Я слушал его крики на протяжении многих часов, думал, что скоро сойду с ума. И я испытал блядское облегчение, когда он наконец умер от потери крови, — костяшки побелели от того, с какой силой он сжимал край стола. — Запах гниющего трупа был таким реальным… Мори не убирал тело, заставлял меня смотреть на то, как он разлагается. Я думал это конец… Мой лучший друг вновь умирает на моих глазах, а я все еще слышу его крик, как он просил меня помочь ему. А потом появился ты, — улыбка вышла совсем уж истерической. — Также в цепях. Наши руки были связаны друг с другом, чтобы моя способность вовремя нейтрализовывала твою. Тебя Мори пытал еще дольше, ты не хотел сдаваться. И ты винил меня… Говорил, что, если бы я был другим, этого бы не произошло. Ты сломал мне запястье в какой-то момент, хах. И я проснулся. Чуя, благодаря профессии, умел реагировать стойко на подобные вещи. Фильмы ужасов его никогда не пугали, как и истории коллег. Но, слушая об этом сне, он просто не мог дышать. Прошло какое-то время прежде чем он почувствовал собственные слезы на щеках. — И я, блять, не знаю, что из этого было больнее! Что я снова не смог спасти Одасаку или что подвел тебя. Ты так на меня смотрел… Ты меня не ненавидел, нет, тебе было жаль. И это было самое худшее. Тебе было жаль меня, что я все это видел. Его слова прервались безумным истеричным смехом, что резал по ушам. — ‘Саму, я… — Что-то мне нихуя не стало легче! — Дазай даже не услышал этого тихого оклика. Только сейчас он почувствовал что-то липкое и теплое на ладони. Случайно схватился за кухонный нож, почему-то лежащий здесь. — Все было настолько реальным, что, проснувшись, я испугался, увидев тебя, так как думал, что ты труп. Что ты все время был мертв, а все наши диалоги — это мои галлюцинации. И, знаешь, что самое хреновое? — он перешел на зловещий шепот. Чуя гадал, что может быть хуже всего услышанного. — Я и сейчас не уверен, что ты реален… Для Накахары это послужило каким-то толчком, вырвавшим его из прострации. Он поднялся со стула, быстро сократил расстояние между ними и впился довольно болезненным поцелуем в чужие губы. — Даже если это все гребанный сон, я не позволю тебе убивать себя, — пальцы, более не облаченные в черную кожу, крепко сжали его подбородок, заставляя смотреть в стеклянные голубые глаза. — Если ты вдруг подумал, что ты какой-то бедненький, из-за того, что Мори-сан пытал тебя и так воспитывал, то ты ошибаешься. Я считаю это неправильным, несправедливым по отношению к тебе, но жалеть тебя я не собираюсь. Ты сам мне говорил, что поступки людей не столь вредны, как их последствия. И если тебя не устраивают последствия твоего прошлого, ты должен бороться с ними. И, да, Сакуноске мертв. Он умер на твоих руках. Но это не твоя вина, не вини себя в том, что он пошел на это в одиночку. Осаму редко рассказывал кому-то о том, что его так тяготит. Не потому что боялся довериться, а потому что знал, что другие ему с этим не помогут. Они будут давать советы, стараться утешить, но у него вызывало это отвращение. А то, что сделал Чуя сейчас было… Правильным? Он не давал советов, он не жалел его. Он назвал его идиотом, объяснил его ошибки и сказал, что Дазай справится. Дал уверенность. Дал надежду. И в этот момент он ощутил такое давно забытое чувство свободы, но при этом и твердую землю под ногами. Все тени, призраки прошлого ушли под напором этих до безумия ярких голубых глаз, смотрящих на него с твердой уверенностью, которой так иногда не хватало. Осаму почувствовал жуткое желание простых объятий. Словно только так он мог сказать самое обычное «спасибо». И Накахара больше не говорил ни слова, позволяя обнимать себя, и делать то же в ответ.

***

      Исполнитель позволил себе продолжить думать о произошедшем только утром следующего дня, так как вернулся в отель он вымотанным и сразу вырубился в постели.       Он понял, что люди познаются в разных состояниях, но больше всего в таких эмоциональных моментах, когда проблемы занимают все твое сознание. Человек на грани истерики не думает, что и как говорить, что может обидеть его собеседника или, в случае Дазая, что будет выгодно сказать, а что нет.       И этот его кошмар, каким бы жутким он не был, дал понять многое. Насколько он опасается Мори, как все еще винит себя в смерти лучшего друга, и то, насколько же он все же дорожит Чуей. Ему нравилось видеть Осаму в такие моменты. Тогда он чувствовал, что это не очередная игра, а реальность. В такие моменты он понимал, что Дазай такой же живой человек, как и они, и что Мори не до конца его сломал.

***

— Доброе утро, — сонно пробормотал Накахара. У него не получалось достаточно широко открыть глаза, чтобы увидеть улыбающееся лицо на экране телефона. — У меня есть пара свободных часов, так что можешь начинать говорить обо всей глупой фигне, что скопилась в твоей голове за эту неделю. — Доброе, — теплая улыбка растянула губы против его воли. — Сильно устал? Как задание вообще? Пришлось все-таки принять сидячее положение, чтобы вновь не уснуть. — Ну, я вернулся в номер только четыре часа назад и сразу вырубился. Переговоры прошли успешно, я сумел выторговать сотрудничество и даже еще 10% к нашей прибыли. Насчет группировки, — он зевнул, а после поправил футболку, съехавшую на одно плечо, тем самым оголяя второе, из-за чего кожа покрылась мурашками, соприкоснувшись с холодным воздухом. — Это было больше похоже на забив скота. Все слабые, но с характером. Ты будешь удивлен, но меня чуть не убили изолентой, — смешок вышел слабым. — Сегодня подписываем контракт, и я отправляюсь домой. — Ко мне-е-е, — по-детски протянул Осаму. — К тебе, к тебе, — улыбка вышла слишком искренней. — Ты там как? Еще не разгромил Порт и квартиру? — Ты мне настолько не доверяешь? — Учитывая, что ты забрал Достоевского из камеры, и потащил его в караоке-бар вместе с Гоголем просто потому что тебе было скучно, да. Надеюсь, он хотя бы у нас в квартире не был. Чужое молчание напрягало. — ‘Саму…? Тот выглядел как нашкодивший ребенок, нерешающийся сознаться в преступлении. — Я постоянно следил за ним! — в свое оправдание выкрикнул Дазай. — Ну, только я ходил в душ. И в магазин. А еще он выходил покурить на балкон. Надо бы кстати проверить квартиру на предмет прослушек, камер и бомб. — Дазай, блядь! — сон сняло, как рукой. — Если эта крыса хоть что-то сделала с квартирой — я тебя убью. — Да ему это вообще не сдалось, — закатывает глаза, чувствуя себя совсем немного виноватым. — Он же и так может сбежать из камеры в любой момент. — В смысле?! — Ну он же как я, только злой, — Осаму пожимает плечами, не понимая чужого удивления. Накахара фыркает: — А ты у нас типа добрый? — Мне бы хотелось в это верить, — со всей напускной серьезностью отвечает временный босс. — Черт, ко мне Канкуро пришел. Я тебе перезвоню потом. Накахара не успел задать свой вопрос, как окно уже пропало, оставляя его в звонкой тишине. — Ну ахуеть. А объяснить?

***

      Экс-детектив отложил телефон на край стола и громко вздохнул, зарываясь пальцами в волосы. Сердце отбивало слишком быстрый ритм. — Он сказал: «у нас в квартире», — все же вслух произнес Дазай. — Не «у меня в квартире», а именно «у нас». Это… Хорошо? Ну вообще, мы уже столько живем вместе, что он, наверное, просто не заметил оговорки. Или это было сделано нарочно? Может, он таким образом хотел сказать о своих чувствах ко мне? Ну нет, Чуя слишком умен, чтобы влюбиться в такого, как я. Правда ведь? Тогда почему он предложил остаться в Мафии? Остаться с ним, — Осаму замер и затих, вслушиваясь в тишину кабинета. — Рюноске, харе топтаться на пороге, — чуть громче сказал временный босс. Акутагава осторожно зашел в кабинет: — Просто не хотел мешать твоему рассуждению. — Что думаешь? — внезапно спросил Осаму, устремляя до жути внимательный взгляд на бывшего ученика. — Он специально это сказал? Или это оговорка? Или он так правда считает? Собеседник недоуменно нахмурился: — Ты спрашиваешь у меня совета насчет ваших отношений с Чуей? — Нет, я спрашиваю у тебя мнение касательно Чуи, — исправил Дазай. — Вы же друзья. Он же не влюбился в меня? — Я ни разу не видел его влюбленным, так что без понятия, — смирившись со своей участью советчика, Акутагава совершенно забыл о деле, из-за которого пришел сюда, и сел на стул. — Почему тебя это так беспокоит? Неужто боишься разбить ему сердце? Или… Он тебе нравится? — хитрая усмешка растянула сухие губы. Осаму закатил глаза: — Мне больше нравилось, когда ты уважал и боялся меня. И нет, он мне не нравится. Наверное. Да это даже не важно. Он не должен влюбляться в меня. — Почему? — Я, наверняка, испорчу ему жизнь, — как само собой разумеющееся ответил Дазай. — Чуя должен это понимать. Меня нельзя любить. — Ты еще прикажи ему это, — фыркнул Рюноске, представляя реакцию друга на такой «приказ». — И ты итак достаточно подпортил ему жизнь. Куда уж больше? — Мне начинает казаться, что спрашивать тебя об этом было ошибкой. Акутагава усмехнулся: — Не припомню, чтобы кто-то еще вызывал у тебя столько эмоций, как Чуя. Тебе всегда было на всех плевать. А он… Я давно не видел его таким… Живым, что ли. Он позволяет тебе спать с ним, водить его машину, готовить. Вы живете в его квартире, которую он назвал вашей. И это я еще молчу о вашей сексуальной жизни. Разве это не ответ? — Но это же просто… — язык не поворачивался сказать «вынужденность», вместо этого голову посетило слово «приятно». — Ладно, может, мы ближе, чем я думал. Но чувства… Они всегда все портят. — С чего ты это решил? Мне вбили это в голову — Не знаю, — Осаму уставши вздохнул. — И кто тебе написывает столько сообщений? — чуткий слух улавливал каждую вибрацию чужого телефона. Рюноске закатил глаза, так как знал, кто это делает, и включил мессенджер. «Зачем к Дазаю пришел Канкуро?» «Мы разговаривали, и, кажется, я назвал свою квартиру нашей. Сам не знаю, почему. Думаешь, он это заметил?» «Ками-сама, он так обрадовался, что я скоро приеду. И это было так мило. Ты бы просто видел эту улыбку. Ребенок, честное слово» «Как думаешь, он правда скучал по мне?» «Я уже сам хочу вернуться. Не хватает его тупых шуточек» «Вчера в одном магазинчике увидел просто охеренные джинсы. Нужно будет купить. Ему точно понравятся ахахах» «Может сувенир ему привезти какой-нибудь? Недалеко от меня библиотека огромная есть, там много старых и оригинальных изданий. Еще можно поискать коллекционный виски или скотч. И крабов ему приготовлю, как приеду. Они не такие плохие, как я думал, а он так радуется…» «Если ты мне не ответишь через минуту, я начну звонить» «Пропущенный вызов» «Пропущенный вызов» «Какого черта ты меня игноришь?!» «Ладно, отпишись потом, что ты жив. Я прилечу раньше, чем думал. Сделаю ему сюрприз. Просто представь, он приезжает домой после работы, а там вкусный ужин и я в тех самых джинсах. Нет, ну даже ты их заценишь» «Купить цветы будет слишком?» «Скорее всего он начнет насмехаться, и я изобью его этим самым букетом. Тогда нужно взять розы с шипами» «Хотя нет, цветы это уже слишком. Даже для меня» «Я не слишком много думаю об этом всем?» Рюноске едва сдерживает смех, поджимая губы. Это было слишком забавно. — Кто там? — заинтересованно спросил Осаму. Подчиненный написал сухое «да, слишком» и отложил телефон. — Чуя. Спрашивает, зачем к тебе пришел Канкуро, — об остальном он решил умолчать, понимая, что за такую подставу его по головке не погладят. — В шестнадцати сообщениях? — Дазай недоверчиво посмотрел на собеседника. — А, и скажи мол просто так, обсудить что-то. Мне нужно было срочно отключиться, сказал первое, что попало в голову. Из кабинета Акутагава вышел, полностью уверенный в тупости этих двоих. Он решил ответить только на одно сообщение. «Да, он определённо скучает по тебе» И Накахара еще спросит его об этом, откуда такая уверенность, игнорируя тепло в груди и улыбку, тянувшую уста.