Две стороны одного дневника

— Что значит «Лавкрафт вышел из-под контроля»?! — это было произнесено более громко и раздраженно, чем планировалось. Сегодняшний день отличался от других множеством простых совпадений в виде сошедших с ума эсперов. Благо, большинство были слабыми, так что схватить их было легко. Дазай уже обсудил ситуацию с Фукудзавой, дабы они действовали вместе, так как людей просто не хватало. Казалось бы, проблемы закончились час назад, как ему поступила данная информация. Осаму помнил, что после сражения с Лафкрафтом тот ушел в океан и более не появлялся. Так что сегодня такого произошло, что эсперы потеряли контроль над своими способностями? Пришлось экстренно собрать Исполком, и сейчас все с напряжением смотрели на временного босса, боясь и слово сказать. Создавалось ощущение, что их убьют в ту же секунду. — В Агентстве с ним не справятся. Мы выиграли только благодаря Порче Чуи, а его сейчас нет в городе. Какого черта именно сегодня все это происходит?! — он все же срывается на крик, но быстро успокаивается. Облокачивается на спинку стула и со злостью сжимает челюсти. — Можно, конечно, отправить Акутагаву, но вряд ли это сработает. Рюноске в это время незаметно переписывался с другом. «Ты уже прилетел?» «Ага. Сейчас готовлю, устал ужасно» — Дазай-сан, нам нужно быстрее что-то решить. Он ранил уже много гражданских, полицейские не успевают всех эвакуировать. — Спасибо, Хироцу, без тебя то я этого не знал, — сарказм и яд, сочившееся из него, действительно пугали. — Я думаю, что можно сделать. До этого времени пустите рядовых на помощь копам. Я свяжусь с Агентством, может, у них есть мысли. «Вали в Порт. У нас чп. Дазай выглядит так, словно готов убить всех и каждого» «Блять. Что произошло?» «Эсперы вышли из-под контроля. И Лавкрафт» «Еду» — Мы можем завести гражданских в наши штабы, чтобы им оказали медицинскую помощь, — предложила Кое. — Зачем? — недоуменно спросил Осаму. — Одним меньше, одним больше. Хочешь помочь — найди мне кого-то такого же сильного, как Чуя. Рюноске мысленно застонал и взмолился, чтобы Накахара приехал как можно быстрее. — Наш долг — защищать обычных людей, — продолжила Кое. Она помнила, что когда-то тоже самое говорила Огаю, и с ним это работало. Но для Дазая ее слова не значили ровным счетом ничего. — Этих насекомых и так слишком много расплодилось, — его лицо перекосила гримаса отвращения. Конечно, от своего никто не отступал. Исполком был готов сорваться на крик из-за босса-«гуманиста», как дверь открылась, и показался запыхавшийся Исполнитель. — Так, я здесь, — он поставил руки на стол все еще немного задыхаясь. — Где Лавкрафт? Осаму ошарашенно взглянул на него: — Ты что здесь делаешь? — Приехал раньше, был дома, пока мне не написал Рюноске. Времени нет. Где Лавкрафт? Дазай бы хотел броситься к нему, так как соскучился за неделю, но сейчас на нем была маска босса Портовой Мафии. — Нет. Ты устал после задания, Порча может тебя убить, — твердо отказал он. — У нас нет выбора. Гражданские погибают, — в голубых глазах появился огонь. — Скажи мне, где Лавкрафт. — Не скажу, — по-детски упрямился он. — Погибают и погибают, какая разница? Люди подыхают на протяжении всего времени. — Дазай, это наша обязанность — защищать их, — Накахара почти рычит. — Скажи мне, блядь, где гребаный Лавкрафт. — Да мне плевать, что это наша обязанность, — он вскочил со стула. — Я не дам тебе умереть. — То есть ты хочешь сказать, что моя жизнь дороже, чем сотни других?! — Чуя всплеснул руками, жалея, что рядом нет ничего тяжелого. — Блять, да! — теперь и его голос сорвался на злобный, рычащий крик. В кабинете воцарилась мертвецкая тишина. Правая рука, потеряв запал, удивленно хлопала глазами, смотря только на напарника. Осаму знал, что сказал, и не собирался забирать слова обратно. Остальные члены Исполкома поняли, что лучше молча удалиться и оставить этих двоих наедине. — Ты… Серьезно? — неверяще, оттого и почти шепотом, спросил Накахара. Дазай заскрежетал зубами: — Если понадобится — я перебью все человечество своими руками, лишь бы ты остался жить. И это не было обещанием, не было чем-то милым. Это было произнесено настолько уверенно и мрачно, что Чуя почувствовал ком в горле. — ‘Саму… — слова никак не хотели ложиться на язык. — Я понимаю, что ты боишься за меня. Я понимаю, что тебе плевать на всех людей. Но мне нет, — карие глаза, казалось, прояснились. — Мы должны их спасти. Ты и я. Вместе. Как и всегда. — Но… Ты можешь умереть. Раньше бы Накахара сказал: «тебя это никогда не волновало». Сейчас он говорит: — Я буду в порядке. Обещаю, — мгновенно жалеет об этих словах, выдавливает их из себя. — Поехали. На выходе Осаму крепко, всего на секунду, сжимает его ладонь и тут же отстраняется. Он скучал. Он боится. Он доверяет.

***

Дазай все равно злится, когда расталкивает полицейских, чтобы пройти дальше. Он злится, когда видит трупы, лежащие на земле, которые расстраивают его Чую. Злится, когда смотрит на огромного монстра и хочет выпустить в него всю обойму, зная, что это не поможет. Злится, давая команды Накахаре, только разогревающемуся. Но он устал. Осаму это видит и хочет схватить его за руку и увести отсюда. Злится, когда перчатки слетают с бледных рук, а зрачки сужаются в безумии. Злится, когда все тело напарника покрывают алые узоры. Но он в панике, когда после аннулирующей способности тело Чуи падает на землю без движения. Осаму кричит, когда кладет Чую на свои колени и пытается нащупать пульс, которого нет. По его щекам ползут слезы, когда он понимает, что уже второй близкий человек умирает на его руках. Его с раннего возраста учили контролировать себя и свои действия в критических ситуациях. Он славился своей хладнокровностью и гениальностью, порой переходящей в безумие. Но сейчас он не был вундеркиндом Портовой Мафии. Сейчас он не был тем, кого боялась большая, если не все, часть подпольного мира. Не был детективом, вводящим в недоумение своими глупыми поступками. Сейчас он был совершенно обычным человеком, держащим на руках истекающего кровью напарника. Любовника. Близкого друга. Человека, который давал ему стимул продолжать жить. Будто бы он сам умирал. Перед глазами проносились различные воспоминания, как черно-белый фильм, начиная с их первой встречи. Все ссоры, все раздражение, вся боль от ударов, все азарт и веселье, все игры и пройденные миссии. Их сцепленные руки, их эмоциональные объятия, потом ставшие лишь «помутнением рассудка», лишними воспоминаниями. Пьяные слова, забывавшиеся уже на утро. Совместное задание спустя несколько лет и то же самое чувство неправильной свободы. Голубые глаза, смотрящие с недоверием и раздражением. То же самое небо, в котором сверкали звезды тоски, печальной радости. Гребаное доверие, сопровождающее их каждый шаг. Возможно, неправильное. Возможно, фальшивое. Но такое согревающее, что в кои-то веки перестаешь считать себя гниющим трупом. Та ночь, в которую было сказано слишком многое. Те поцелуи, отличающиеся своей нежностью и недосказанностью. Накахара Чуя показал ему, что такое рай, и собирался лишить его этого знания. — Уберись! — слышит он и чувствует, как его отталкивают в сторону грубой силой, забирая чужое тело. Осаму хотел бы возмутиться, но холодный блеск в глазах Йосано заставил его подчиниться, отползти подальше. Ее способность, как и всегда, сработала безотказно. Только вот Чуя все равно остался без сознания. — Он будет жить, но ему нужен отдых, — твердо произнесла девушка, нависая над коллегой. В этот момент она как никогда напоминала Дазаю Мори. Такая же собранная, хладнокровная, величественная. — Хэй, Дазай, зови своих и убирайтесь отсюда. Агентство разберется с остальным. Он подумает позже, откуда она все знает. Сейчас он притянул тело Чуи к себе, думая, что уже никогда не сможет отпустить. События были настолько быстрыми, что мозг просто не догонял, отказывался думать. Все, что он смог — послушаться приказа и позвать подчиненных. В сознании упорно засела мысль, что Накахара мертв.

***

      Поле битвы, кабинет, приемная в больнице ничем не отличались. Осаму чувствовал отвращение от рук, касавшихся его, чтобы помочь двигаться. Сначала был Хироцу, затем Рюноске, а сейчас Кое, поджимающая губы то ли от презрения к нему, то ли из-за подступающих слез. Она не могла винить Дазая в том, что произошло с ее учеником. Нельзя было никого винить. И это убивало. Они вместе сидели в приемной, ожидая заключения врача. Экс-исполнитель знал, что в конце коридора находится палата Мори, все еще пребывающего в коме. Почему Чую положили в это крыло? Он же просто без сознания. Нет… Он мертв. Или жив? — Я… Я не знаю, — вслух произнес Осаму, надеясь, что давление на виски исчезнет. — Что? — женщина удивленно перевела на него взгляд. — Почему его положили в одно крыло с Мори? — вопросом на вопрос. — Как его состояние? Он мертв? В коме? Просто без сознания? — слова срывались с языка с огромной скоростью, несвойственной расчетливой натуре. — Я… Я не знаю. Озаки тяжело вздохнула: она привыкла держать эмоции в себе, но от чужой, непривычной, эмоциональности, становилось труднее. — Акико-чан использовала на нем свою способность, он должен быть в порядке. Не понимаю, почему он сразу не очнулся. Мы ждем врача, который осматривает его. Попробуй успокоиться, — звучало наивно, глупо даже для нее самой. Но Кое не приходилось успокаивать кого-то, она была без понятия, что нужно сказать. — Но он точно жив. Сознание слегка прояснилось от чужой уверенности. Осаму попытался искоренить мысль о смерти, думая лишь о том, что Накахара наверняка жив. Он не мог так легко умереть. — Что ж, — прекрасно знакомый им обоим доктор вышел из палаты. — Вы можете быть спокойны, Кое-сан, Дазай-сан. Накахара-сан жив, его показатели в полном порядке, но он истратил много сил, поэтому сейчас ему нужен отдых. Он не в коме, но в глубоком сне. Будут изменения — я оповещу. — Я могу увидеть его? — нарочито спокойно спросила Озаки. — Конечно. Но по одному. Женщина взглянула на Дазая, но тот отрицательно качнул головой. Он боялся, что увидеть спящего Чую означает вновь поверить в его смерть. Уж лучше он поговорит с ним, когда Исполнитель уже очнется. — Я могу остаться здесь до его пробуждения? — с полной уверенностью в утвердительном ответе спросил Осаму. Врач кивнул. Конечно, как же ему запретят. Он же тут босс. Да и этот врач знает Дазая очень давно, с самого появления в Мафии. Было сложно сидеть на одном месте столько часов. Барьеры, ранее сдерживающие непрошенные мысли, исчезли, обрушились градом камней на голову, стоило Накахаре бессознательно упасть на землю. И тогда все эмоции, подавляемые логикой, выбрались наружу. Соленые дорожки от слез уже высохли, но все еще неприятно стягивали кожу, напоминая о себе. Когда он плакал в последний раз? После смерти Одасаку? Какое совпадение, хах. Жизнь не перестает его удивлять своими блядскими параллелями. Дазай старался чаще повторять себе о том, что Чуя жив, потому что сознание явно играло против него. Его бледная кожа. Почти прозрачная. Кровь. Ее слишком много. Сердце не бьется. Губы застыли в безумной улыбке. Осаму жмурится, но образ никак не выходит из головы. Кажется, что труп смотрит прямо на него, скалится ухмылкой божества, насмехается над его беспомощностью и отчаянием. Винит его. Осаму встает с кресла быстрее, чем хотелось бы, но на него все равно не обращают внимания. Для медиков Портовой Мафии не существовало никого, кроме их главного, заведующего врача, получающего распоряжения свыше. Им было все равно на тех, кто сидел в приемных и едва удерживал себя от истерики. Такое безразличие порадовало Дазая. Он вышел через задний вход на парковку и немедленно закурил, пытаясь заменить запах гниющей плоти в сознании на терпкий дым сигарет. Он никогда не занимался тем же, чем и Чуя. Тот курил эстетично, ради спокойствия и успокоения нервов. Осаму же подхватил вредную привычку с целью умереть. Они никогда не были его зависимостью, просто в тяжелые моменты пачка всегда оказывалась в руке. За спиной явно чувствовалось присутствие двух сильных эсперов. И оба были без сознания. Что если это все чей-то план? Вывести из игры главную силу Портовой Мафии после чего напасть. Кто дальше? Он сам? Акутагава? Кое? Кому это вообще могло понадобиться? Дазай мотнул головой, принуждая себя оставить эти мысли. Никто не мог знать, что Накахара вернется раньше с задания. Хотя, возможно, это была атака на кого-то другого. Из-за чего вообще способности могли сойти с ума? Слишком много вопросов. Молодой босс прислонился к грязной стене и позволил себе на пару секунд прикрыть глаза. Изображения перед лицом больше не пугали, он продолжал говорить себе, что Чуя жив. Его Чуя жив. Дотлевшая сигарета обожгла кожу, но рефлексы не сработали: пальцы продолжили сжимать ее, почти наслаждаясь такими тихими отголосками боли, возвращающими трезвый рассудок. Но он все же выкинул бычок и вернулся обратно в больницу. Ему нужно было еще кое с кем поговорить.

***

Осаму задался вопросом, все ли тут выглядят также. Осунувшееся лицо, бледная кожа, сонливая умиротворенность, расслабляющая морщины. Тихий смешок сорвался с сухих уст в такт прибору, оповещающему о пульсе пациента, когда он заметил пару седых волос на чужой голове. — Даже ты стареешь, — скрип стула заставил поморщиться. — Наверное, я должен был прийти раньше. Впервые Огай встретил его молчанием. Более чем непривычно, более чем неправильно. «Ну что ты, Осаму, ты как раз вовремя. Я бы хотел обсудить с тобой предстоящую миссию…» «У меня уже есть стратегия. Чуя пострадать не должен, Порча не понадобится. Большая часть рядовых умрет, но они лишь пушечное мясо» «Они твои подчиненные, Осаму» «Не говори так, будто тебе не наплевать на их жизни» «Я бы предпочел, чтобы все мои сотрудники остались живы. В этом Чуя-кун преуспевает. Защищает их даже ценой своей жизни» «Он глупец. Не осознает собственной важности» «Вместо этого он осознает цену человеческой жизни» «Она слишком мала, чтобы платить за нее» Дазай усмехается собственным воспоминаниям: — Что ж, — тяжелый вздох дарует фальшивое расслабление. — Быть боссом Портовой Мафии не так уж и просто, как я думал. Если бы не Чуя, не знаю, как бы я справился. Анэ-сан также тебе помогала? — молчание в ответ. — Даже непривычно не слышать твоих ответов. Ты был из тех людей, за кем всегда останется последнее слово. А сейчас ты лежишь тут, в коме… Как ты мог это допустить? Где просчитался? Значит ли это, что враг настолько умен? — Осаму вцепился зубами в нижнюю губу, не решаясь задать следующий вопрос. — Значит ли это, что я тоже проиграю? Ровный писк монитора вводил в некое подобие транса, белый цвет стен, приборов и постели слепил глаза, вызывая отвращение. В больницах всегда были такие ощущения: упаднические с нотами отчаяния и безысходности. Смотреть на наставника в таком состоянии оказалось тяжелее, чем думалось. — Происходит какая-то хрень. Не могу ни в чем разобраться. Я сказал Чуе, что закрыл дело о нападении, но меня не покидает мысль, что я что-то упускаю, что-то совершенно простое, маячащее перед глазами. Но что? — он смотрел на Мори с просьбой, будто тот мог, как и раньше, объяснить ему что-то. Но тот молчал. Надежда тлела, как недавно выброшенная сигарета. — Способности эсперов вышли из-под контроля. Не понимаю, почему. С Мафией работает Агентство и Правительство, а ответов все равно нет. Противник столь умен или я отупел? «Ты не должен так думать. Помни, ты должен быть умнее каждого, даже если это не так. Актерская игра полезна в нашем мире, Осаму. Ты должен быть не просто хорошим актером, а величайшим» — Чуя без сознания. Я ведь предупреждал, что использовать Порчу после недельного задания нельзя, так как он слишком устал. Но, конечно же, всех волнуют лишь жизни этих ничтожных человечишек, — лицо исказила гримаса презрения, руки невольно сжались в кулаки. — С каких это пор Боги должны опускаться на колени перед этими созданиями? Ты столько раз пытался донести до меня это, но ведь сам не верил в свои слова. Ты говорил, что мы похожи, и, пожалуй, я только сейчас понял, насколько сильно. «Наши сходства могут быть как плюсами, так и минусами, не забывай. В этом мире все относительно. Ты ведь помнишь, Осаму?» — Знаешь, Анэ-сан мне всегда нравилась. Жестокая женщина с добрым сердцем. Как она заботилась о Чуе и Кёке тогда, как заботится сейчас, дорогого стоит. Но она всегда ненавидела меня. Еще до моего ухода из Мафии. Никогда не понимал, почему. А теперь кажется понял. Я встречаю ее острый взгляд ровно до того момента, как я начинаю взаимодействовать с Чуей. Смотрит с осторожностью, внимательно, цепко, считывает каждое мое действие и слово. Настоящая мать, боящаяся, что ее чаду сделают больно. Как думаешь, Чуя это понимает? — смешок. — Он действительно изменился. Не могу сказать в какую сторону, как ты говорил, все относительно. Но он изменился. С одной стороны, он стал достойной правой рукой, научился контролировать себя, хотя, тебе ли не знать. Но в какие-то моменты я не узнаю его, будто бы передо мной другой человек. И это… Пугает. Осознание, что все вокруг меня меняется: люди, время, различные отрасли. У них всех есть прогресс. И словно только я стою на месте и не двигаюсь, чувствую себя призраком, что не имеет физического тела и просто наблюдает за всем со стороны. Интересно, испытывал ли ты то же самое? — Дазай даже не надеется получить ответ, переводит взгляд на окно. Солнце уже опускалось за горизонт. Сколько же времени он провел в больнице? — Приятно высказаться человеку, который не слышит этого. Ты не любил подобные разговоры, считал их слишком эмоциональными. Курить в палате запрещено. Но не ему. Только вот не успевает сигарета окончательно загореться огоньком, как воцарившуюся тишину буквально сотрясает звонок телефона. — Слушаю, — безэмоционально говорит босс Портовой Мафии, гадая, зачем же ему звонит бывший друг. — Россия объявила нам войну, — сложно было не заметить раздражения и легкой паники в голосе Сакагучи. — Они хотят забрать Достоевского и казнить его. Огонь жжет кожу бедра, добравшись до нее сквозь неплотную ткань брюк. Телефон встречается с холодным кафелем.