Сдаться ты всегда успеешь

Утренний свет пробился в комнату, вернее, прошёл без боя, шторы сбежали, чтобы не оказывать небесному владыке сопротивления. Солнечный луч ласково мазнул по коллекции винила, в основном — "Мелодии", на подоконнике, а потом ударила в глаз Кирилла, решившего лечь спать головой к окну. — Блять, ну ещё пять минуточек, грёбаное солнце, — рыкнул Гречкин, вероятно, громче, чем следовало. Ведь сию же секунду мальчишка с койки напротив, до этого мирно читавший книжку, советское издание детективов сэра рыцаря Артур Конан Дойла, взлетел на подоконник и обхватил себя руками, будто пытался спрятаться в кокон. — Ты чего? Дикий что—ли? — Кирилл нахмурил брови. «Не привык к тому, что тут кто—то есть, не считая меня, —хотел бы сказать Лёша, но слова не смогли вырваться из глотки, поэтому он отчаянно замотал головой». «Не немой же, — подумал Гречкин, похмурился недолго, но беседу продолжать не стал». Лишь безмятежно перевернулся на другой бок и организовал «успокаивающую музыку для чтения без рекламы», состоящую из разной громкости оттенков сопения, от которых гостя подоконника натурально передёргивало. Начало учебного года привело из образцового лицея, за семестр в котором отец с лёгкой руки отстёгивал чью—то годовую зарплату, в общеобразовательную школу, куда скопом ходила вся «Радуга». Не видавшая ремонта со дня основания, который, судя по «очень интересным» табличкам на стенах был ещё при Хрущёве. Тут даже нет деления на профили, даже для старших классов! Поступить в Питере выпускнику такой школы — задачка с двумя звёздочками. К своему стыду, Кирилл обнаружил, что отстаёт по успеваемости, а ведь раньше пятёрки летели только так. Может, он был вторым Ломоносовым, потому что его отец платил по—императорски? Да не, хуйня какая—то. Но не нужно было учёной степени, чтобы быстро дойти до мысли, что Макаров здесь не учится. Он так же делает домашку, так же собирает портфель, в то же время выходит из комнаты, но теряется в толпе, поднятой на уроки Спицей и прочими, и на улице его уже нет. Странно. Заговаривать об этом нет, естественно, никакого желания. Да, они соседи по комнате, но дружбу с ним водить смысла не было, выгоды не было, а Гречкин с первого школьного букета, выбранного няней особенно пышным и ярким, понял, что выгода должна быть везде. А какая выгода с детдомовского зимородка? Не станет же он вторым Разумовским, такое случается один раз на миллион. Да и не побеседуешь с ним толком, даже на уровне смолтока, в котором Кирилл считал себя профи. Ответами на базовые вопросы служили кивки разного направления, с чётко читаемым значением, но не более. Чаще Макаров просто вжимался в своё пространство, даже языком тела пытаясь отгородиться: скрещенные руки, напряжённые плечи, поджатые под себя ноги. По крайней мере, так казалось при свете дня. Иногда зачитавшийся Лёша откладывал книгу, положив между страниц фантик, обращённый более яркой стороной к непрочитанной странице, и на ватных, то ли от долгого сидения, то ли от небольшой нервозности, ногах шагал к кровати у противоположной стены, мягко оседал на пол и следил за изменениями в сонном лице, за расслабленным дыханием. Иногда хотелось коснуться, но приходилось сдерживаться. После ванная и сон на левом боку, лицом к стене. — Баский свитер, — бросил Кирилл, придя после уроков и дополнительной подготовки по математике и увидев на соседе по комнате то, что девчонки называли «гоблинкором», а покойный дед носил на даче, куда юного Гречкина отправляли при совсем ужасном поведении. — Какой? Это какой—то оттенок зелёного? Чёрт! Чёрт! Чёрт! Чёрт первый: неужели он уже нахватался здешней лексики? Вместо «крутой», «стильный», «нишевый», «эстетичный» или «охуенный», на крайний случай, у него выпало «баский»! Чёрт второй: оно разговаривает?! А третий чёрт подскочил от шока, получив ответ, на минуточку, реальными словами! Хочется верить, что он не слишком явно показал свой шок. Судя по смеху, от которого под Макаровым затряслась металлическим перезвоном постель, ничерта не вышло! Но, погодите… Он смеётся? Лёд тронулся.