Гюльбешекер

Запах старины и рыхлости, исходящий от мыла, перебили едва уловимые, но знакомые моему сердцу нотки персика и розы. Я отложила ночную рубашку, которую стирала и обернулась. Моя догадка оказалась верна — к заднему дворику приближалась Гюзиде с горой нового белья. — Оно никогда не закончится, — я застонала от усталости и отчаяния и кистью мыльной руки поправила прядь, упавшую мне на лицо. — Ну, теперь я тебе помогу. Убираться в номерах я закончила, — еë светлая улыбка заставила улыбнуться и меня саму. Гюльбешекер села на лавку и забрала мой таз с мыльной водой. — Отдохни. Я сама достираю ночные рубашки, а потом вместе займëмся наволочками. — Гюзиде, я... Еë взгляд в ту минуту было просто необходимо видеть. (Пишу и, право, не могу сдержать смеха). Нежное и ясное, но на долю секунды строгое до невообразимости лицо. В такие моменты я боялась и хотела засмеяться одновременно, до того непривычно было видеть еë такой. Сдаётся, Гюзиде переняла эту черту от своей матери: тëтя Зехра всегда отличалась добрым нравом, но порою смотрела так, что никто не смел и слова вставить. — Ты знаешь, что выглядишь мило, когда смотришь вот так строго? — я подмигнула ей, сполоснув руки. — И тем не менее, ты никогда не возражаешь мне, Айлин. Вот и правильно. Я сказала "отдохни", значит, отдохни. — Мне нравится, когда ты начинаешь быть такой властной, — я усмехнулась, сев рядом с ней. — Я имею ввиду... Мир жесток. Слишком. И многие будут пользоваться твоей добротой. Не хочу, чтобы ты теряла свет внутри себя, но я рада, что ты учишься быть сильной. Как маленький котëнок, который учится рычать. — О, правда, тебе нравится? Больше, чем когда я ласкова? — глаза Гюзиде загорелись. — Не настолько сильно. Я люблю, когда ты такая, какая есть. — Я буду, Айлин, я буду... Буду собой. Но... Мама говорила, что девушка должна быть скромна и улыбаться. — Давай подумаем вместе, тëтя Зехра сама следует этому совету? — я поправила еë платок на голове и нежно погладила Гюзиде по щеке. — Мм, нет? Но это ведь другое. — Ничего не другое. Она сама любит поворчать на кого попало и перемыть косточки всей Пере, какая уж тут скромность? Не пойми меня неправильно, я люблю тëтю Зехру, но еë советы... Не всегда верные. — Ну я ведь ещё не замужем. Я имею ввиду... Ну... Ну ты же поняла меня? — Отчасти. Уловила общую суть. Ладно, неважно, при мне ты можешь быть собой, я тебе не жених. — Если бы ты была мужчиной, ты была бы лучшим женихом на свете, — Гюзиде хихикнула и встала с лавки, чтобы повесить бельë на верёвки. — Если бы я была мужчиной, я бы без раздумий женилась на тебе, — я засмеялась. — И одарила бы тебя такими дорогими подарками, какие даже султанам не снились. — А я бы родила тебе много детей и ворчала бы на тебя, если бы ты задерживалась на работе, — Гюзиде засмеялась в ответ, прикрывая улыбку ладошкой. — А я бы и не задерживалась, — я подошла к ней и скрылась за простынëй, висевшей на верëвке. — У меня такая красавица-жена, зачем задерживаться? Я бы со всех ног бежала домой. — Ммм, а я бы готовила тебе сютлач хоть каждый день. И гюльбешекер. — Зачем мне гюльбешекер, когда ты сама как гюльбешекер? — мои руки легли на еë хрупкую талию, а голова — на плечо. — Ой, скажешь тоже, — отмахнулась Гюзиде. — Мы были бы идеальными супругами, да? — Конечно, моя Гюльбешекер. — Айлин... Ты серьëзно? — она залилась краской. — Такое милое прозвище... — Оно будет только твоим, — я перешла на шëпот. — Моя милая Гюльбешекер. Гюзиде продолжила вешать бельë, стараясь скрыть румянец, а я стояла рядом, закрыв глаза, и просто обнимала еë. Она пахла мëдом и персиками. Розой и ясным летом. Малиной и цветами менекше. — Девочки, идëмте обедать, — я моментально отстранилась от Гюзиде, услышав голос еë старшего брата, Мехмета. — Мы ещё не закончили с наволочками, — отозвалась Гюзиде. — Скажи маме, что мы с Айлин пообедаем позже. — Вот сама и говори ей, сестрица, — Мехмет занырнул к нам в развешанные простыни и облокотился о верëвку. — Не хочу выслушивать еë ворчание о том, что еда остынет. — Вот видишь, — я пожала плечами, посмотрев на Гюльбешекер. — Тётя Зехра всегда ворчит. — Да ладно вам, неправда. — О, ну конечно, ты-то у неë любимица, — усмехнулся Мехмет, начав изображать тëтю Зехру. — О, Гюзиде, розочка, храни боже твои руки . О, Гюзиде, розочка, моя любимая помощница. Я не сдержала смеха. Харизмы у старшего ребëнка семьи Карадемир было не отнять. Гюзиде закатила глаза, но не смогла скрыть лëгкую улыбку, промелькнувшую на губах. — И не стыдно тебе мать родную изображать и смеяться над этим? — мои глаза расширились, увидев тëтю Зехру. Мехмету явно угрожало нечто страшное. — Ещë и бога всуе упоминает! Вот увидишь, заставлю тебя с сëстрами бельë стирать, а лучше вообще вместо них, а сама буду с ними на кухне кофе пить! О, Гюзиде, розочка, ты почти закончила с бельëм вместе с Айлин? Мы с Мехметом посмотрели друг на друга. И оба прикусили губы, чтобы не засмеяться ещё сильнее. Право, тогда мы были похожи на самых настоящих детей. — Да, мама, дайте нам еще полчаса, я сама подогрею обед, отдыхайте. — Благослови тебя Всевышний, дочка. Ну, давай, идëмте, я попрошу Аслы закончить с делами. Мы кивнули и направились за ней в столовую. С кухни уже доносился аромат чечевичного супа, который так любила Гюзиде. Я захватила с кухни пару листиков мяты и, положив их перед моей Гюльбешекер, начала накрывать на стол. — Это так заботливо с твоей стороны, Айлин, — она мило улыбнулась. — Пустяки, все вокруг знают, что ты любишь добавлять в чечевичный суп мяту, — я одарила еë улыбкой в ответ и разлила по стаканам айран. — Как ваше самочувствие, дядя Ферхат? — Твоими молитвами, дочка. Стараюсь меньше ходить и нагружать больную ногу. — Правильно. Если желаете, мы с Мехметом можем проводить вас до больницы завтра. — Нет нужды, дочка, благодарю. Ну, садись, хочу поговорить с вами троими. — Что-то стряслось? — Гюзиде взглянула на отца и отложила ложку. — Нет, розочка моя, вовсе нет. Мы с Зехрой долго думали об этом. Сами знаете, почти все ваши ровесники уже в браке... Зехра сама не хочет тебя отпускать. Да и я, признаюсь честно. Но ты и Айлин молодые девушки, вам не престало тратить молодость за вечной работой в отчем доме. — Я уже говорил с вами об этом отец. Прежде, чем жениться, я хочу построить карьеру уважаемого учителя, — Мехмет, казалось, даже не скрывал раздражения. — Послушай меня для начала, — продолжил дядя Ферхат. — Все вы послушайте. Весь этот отель... Я строил его с нуля вместе с покойным отцом, мир ему и покой. И всегда мечтал передать его тебе. Твоя мечта достойна, сынок, но это наследие нашей семьи, ты мой единственный сын. И я бы желал, чтобы ты передал это наследие после себя своему сыну. Вы с Айлин чудесно ладите, и нам с Зехрой показалось, что вы даже влюблены, просто не говорите об этом. — Отец... — начал Мехмет, но я тут же прервала его. — Вы правы, дядя Ферхат... Мы с Мехметом... Боялись признаться вам, потому что я сирота и бесприданница... — Дочка, — грустно вздохнула тëтя Зехра. — Ну что же ты. Это не имеет значения для нас. Мы с радостью благославим вас с Мехметом на брак. Ты вхожа в наш дом с раннего детства, мы любим тебя, как родную дочь. Я благодарно улыбнулась и посмотрела на дядю Ферхата, давая знак, что можно продолжать. — А что касается Гюзиде... Розочка моя, помнишь юношу из семьи Йешироглу, Озана? Недавно он пришёл с отцом ко мне и попросил твоей руки. Достойная семья, люди чести, его отец воевал за Мустафу Кемаля в самой преисподней. Я посмотрела на мою Гюльбешекер и заметила еë взгляд. Гюзиде говорила лишь глазами, не осмеливаясь произнести свои мысли вслух. Я чувствовала всю еë боль, чувствовала, как еë сердце разрывалось на куски, слыша враньë о нас с Мехметом. Я протянула ей ладонь под столом, но так и не получила ответа. Зачем я это сделала? Зачем я соврала про то, что влюблена в Мехмета? Зачем испуганно отстранилась от Гюльбешекер, когда услышала голос еë брата? Что я пыталась скрыть в глубинах своей души, в чëм пыталась убедить своё грешное сердце? Это казалось кошмаром, где еë слезы и осознание собственной ничтожности душили меня и били ножом по самому уязвимому. Гюзиде молча встала из-за стола и убежала в свою комнату, закрывшись на замок. Я пошла за ней, плакала, умоляла выслушать, но до моих ушей доносились лишь тихие всхлипы. Вскоре наше жилое крыло затихло, со стороны постояльцев доносились голоса и мелодичная игра на пианино, на улице запели птицы при свете луны. А я сидела у еë двери и ненавидела себя за те чувства, что испытывала к ней. Я сидела у еë двери и пыталась найти спасение в сладком аромате. Персики и мëд. Роза и ясное лето. Малина и цветы менекше.