Гюльбешекер

Прежде, чем я продолжу повествование, наверное, стоит сказать, что с того дня и начался необратимый круговорот событий. Изменила бы я тот день, будь у меня такая возможность? Честно, сама не знаю. Всё это давно в прошлом, потухло, точно пламя моей свечи на столе, которая ярко горела, когда я начинала свою рукопись... Я жалею лишь об одном: что втянула в свою внутреннюю войну моего милого ангела. Она не заслуживала всех тех слëз, что пролила. Она вообще не заслуживала того, чтобы родиться в наше жестокое время. Однажды, я верю, настанет эпоха, когда такие люди, как я, будут вольны любить, будут вольны от ненависти к самому себе за то, что родились такими. Однажды эта рукопись увидит мир и, кто знает, может, мои потомки прочтут это, проведут редактуру и выпустят в свет, бросив к ногам таких же заблудших, как я, душ? Впрочем, всё это пустое, я отошла от темы в своих размышлениях. Здесь, наедине с бумагой, я могу быть предельно честна. Думаю, продолжить необходимо с того самого вечера.

***

Я уснула у еë двери, прислонившись спиной к дубовой преграде, разделявшей нас. Я мечтала, чтобы дверь была единственным, что стояло между нами, но реальность и действительное положение дел убивали меня даже сильнее, чем всхлипы моей Гюльбешекер. Она засопела раньше, чем я, и я ещё некоторое время послушала трель цикад, прежде чем сама погрузилась в беспамятный сон. Утром меня разбудил Мехмет. — Айлин? Мама за вас обеих волновалась очень... Ну зачем себя мучаешь-то? Всю ночь у двери провела... — Передай тëте Зехре, что всё хорошо, я обязательно поговорю с Гюзиде. А потом с дядей Ферхатом, — я сонно взглянула на Мехмета. — Нельзя Гюзиде пока замуж... — Я того же мнения, — он сел рядом. — Ты лучше мне вот что скажи, зачем ты им про нас с тобой соврала? Я устало взглянула на него, протерев опухшие от слëз глаза. — Ну, сам посуди. Твои родители согласятся отсрочить замужество Гюзиде, она их любимица. И я... Они меня тоже любят, но не видят причин откладывать мою свадьбу, Гюзиде для них более домашняя. Я хочу сказать... Меня всё равно выдадут замуж. А тебя женят. Лучше, что это будем мы друг для друга, чем другие, верно? Тем более, что они уже там настроили себе догадок... Ты сможешь спокойно отучиться, я — посвятить себя писательству. А касательно детей скажем, что пока не получается. — Как у тебя всё легко, Айлин, — вздохнул он. — Я хочу жениться по любви. Да и ты, думаю, тоже. И тем более, что ты предлагаешь? Постоянно врать, глядя в глаза собственным родителям, тем, кто подарил мне жизнь? Постоянно говорить им ложь? — В жизни ничего не бывает просто, Мехмет. Чтоб ты знал, — фыркнула я. — Что, если я... Вообще не хочу замуж? — Ты всё равно кого-нибудь полюбишь. «Уже люблю», — пронеслось в моих мыслях предательское признание, точно ласточка. Я отвела взгляд и закрыла глаза, не в силах переносить тяжесть собственных тревог. — Я не хочу об этом говорить, Мехмет. Я не знаю. Я понимаю, что я думаю только о себе. Но вдруг... Вдруг мы действительно сможем полюбить друг друга? Я пересилю себя и сделаю это, обещаю. Я должна. — Не надо, Айлин. Зря ты заварила эту кашу. Я хочу счастливую семью, а не мучение. — Я могу тебя понять. Просто... Подыграй мне пока, прошу. Дай мне насладиться последними минутами моей юности. Дай время, чтобы принять эти мысли. Мне казалось, это было естественным ходом вещей: выйти замуж, родить детей. Это было написано мне на роду, я должна была смириться и принять судьбу, принять своё истинное предназначение. Бросить детство, как косточку давно съеденной сливы, сладость которой ещё осталась на губах. В глубине души я не хотела с этим мириться, моя вольная душа требовала большего. Но разве смела я даже помыслить о "большем"? — Хорошо... — медленно кивнул Мехмет. — Мать с отцом уехали в гости, вся работа сегодня на Аслы. Попробуй снова поговорить с Гюзиде... Я молча кивнула, а когда Мехмет ушёл, вновь взглянула на своё ночное пристанище. Дверь медленно открылась, и я увидела протяную в мою сторону нежную руку. — Прости... Я подслушала... — Гюльбешекер... — Прости, что не выслушала тебя вчера и заставила тебя плакать... Я такая дурочка. — Гюльбешекер, — снова выдохнула я. Всё моё сердце наполнилось нежностью к этому светлому, неземному созданию. Гюзиде открыла дверь шире и раскинула руки для объятий. Я крепко прижала мою Гюльбешекер к себе, уткнувшись носом в огненно-рыжую копну волос. — Что ж... — грустно прошептала она, — детство кончилось? Я не сдержала потока слëз и сжала ладонью складку на еë платье. Гюзиде молча прижала мою голову к своей груди и начала гладить меня по волосам, стараясь утешить. Подумать только! Ещё пару дней назад мы придумывали сказки для посаженных нами цветов и брызгались в друг дружку ледяной водой, но уже сегодня нас, казалось, заперли в клетку взрослой жизни. — Тебя у меня никто не заберëт, — прошептала я в ответ. — Пусть только попробуют, ещё чего, просили руки моей Гюзиде. Я напишу такую эпиграмму про этого Йешироглу, что весь Стамбул его на смех поднимет. — Айлин, — ласково хихикнула моя роза. — Это неизбежно, я и сама понимаю. — Нет. Не хочу. Ничего не слышу. Ла-ла-ла. И не буду ничего слушать. Я тебя никому не отдам. Я изобрету машину времени, отправлюсь назад и попрошу маму родить меня мальчиком. И тогда я сама женюсь на тебе. — Хорошо, договорились, — Гюльбешекер взяла моё лицо в свои руки и нежно вытерла своими пальцами мои слезы. Её глаза искрились лаской. — Правда-правда? — Правда-правда. Обещаю, — она кивнула. — Идëм позавтракаем. Чечевичный суп, наверное, остался... Согреешь мне? — Обязательно. И схожу в сад за мятой.