Гюльбешекер

В ту пору мне снился дивный сон, который я не могу забыть и по сей день. Я уснула на еë коленях, сжимая в руках нежную ладонь. Тëтя Зехра и дядя Ферхат ещё не вернулись от гостей, и мы решили после завтрака посидеть в комнате Гюзиде в тишине. Еë простыни пахли свежестью и тëплой выпечкой, мягким хлебом, румяным, как она сама. Длинные пальцы Гюльбешекер ласкали мою голову лëгкими и нежными поглаживаниями, а я закрыла глаза, наслаждаясь каждым мгновением. Мы говорили без слов и прекрасно друг друга понимали. В моих мыслях вновь начали появляться рифмованные строки, но вряд ли мне удастся сейчас их вспомнить, тогда это всё смешалось в единую гору смятений и тревог, в борьбу чистых чувств и грешных помыслов. Мне хотелось раствориться в ней, никогда не отпускать белой руки и не поднимать голову с мягких колен. Я сама не заметила, как уснула. Мне виделся наш сад. Он стал значительно больше и простирался на тысячи миль вперëд. Ясный купол неба был увешан облаками, точно хлопковыми шариками, а в воздухе витало спокойствие. Мне на руку села бабочка, время от времени хлопая лёгкими крылышками. До чего невинное зрелище! В ту минуту она взмыла ввысь, унося с каждым взмахом своего голубого одеяния мою печаль. Я ощутила аромат персиков, малины и мëда. — Ты должна мне ещё пару историй о цветах, Айлин. — Я знаю, — я кивнула и обернулась, посмотрев в еë лицо. — Будь моей. И каждую ночь перед сном я стану рассказывать тебе новую историю. Совсем как Шахерезада. — И они не будут повторяться? — в глазах Гюзиде мелькнул детский восторг. — Они не будут повторяться до тех пор, пока ты не перестанешь любить меня. Будь моей, Гюзиде. — Тебе придëтся рассказывать мне новые истории вечно, — Гюльбешекер улыбнулась, нежно взяв меня за руку. — Ради тебя я высадила бы по цветку на каждом клочке бренной земли. Усыпала бы цветами каждый уголок, куда упадëт твой взгляд. Будь моей, Гюльбешекер. Я упала на колени и взмолилась, как сумасшедшая повторяя эти слова. Будь моей. Будь моей. Будь моей. По моим щекам текли слёзы, а я продолжала шептать под нос, проклиная себя за грехи. Она не отпускала моей руки, лишь села рядом. Гюзиде прижала меня к себе и нежно взяла меня за подбородок, заставив посмотреть на неë. Дорожки от слëз на моих щеках, кажется, разбивали ей сердце. — Я уже твоя, — прошептала Гюльбешекер. — Я всегда была твоей. Я родилась, чтобы солнце моей души светило только твоей луне. — Это страшный грех, Гюзиде... — я прислонилась головой к еë груди. Мои слëзы падали на подол еë белоснежного, как лилии, платья. — Это страшный грех. Я больна. Я сумасшедшая. Я не человек, я не дитя божье, меня на свет породил Дьявол. — Значит, и я больна. Но только ты можешь стать исцелением для моего сердца, Айлин. Всевышний велел нам любить. Я люблю тебя. Я продолжала плакать. Наверное, в еë глазах я выглядела слабой и немощной, именно так я ощущала себя внутри. Всё моё естество противилось этой любви, но и вся душа моя в тот же момент рвалась на свободу, велела отдаться чувствам и положить к еë ногам все сокровища мира. Я проснулась со слезами на глазах. — Айлин? Луна души моей, что тебе снилось? — взволнованно спросила меня Гюзиде. Мы лежали на кровати лицом друг к другу. — Я слишком много плачу, да? — я усмехнулась и задала этот вопрос, не в силах соврать ей о своём сне. — Плачь сколько влезет, я понимаю. Я сама часто плачу, ты же знаешь меня. Но твои слëзы жгут моё сердце огнëм, Айлин. Я люблю тебя. — Что?.. — Ещё не проснулась? — она улыбнулась и приподнялась в локте. — Люблю, говорю, плохо мне, когда ты плачешь. Ты моя сестрëнка, как не любить? — Да... Я тоже тебя люблю, Гюльбешекер... — Кажется, тебе очень нравится называть меня так, да? — А ты против? — Вовсе нет, — она хихикнула, — Это очень красиво. И мило. Мне очень-очень нравится. — Гюльбешекер моя. Я улыбнулась ей и уставилась в потолок. Какой же беспомощной я была! Но разве могла я чувствовать нечто иное? Я так долго была сильной, что внутри больше ничего не осталось. Я должна была оставаться скалой, покорно принимая на себя все тяготы судьбы, уготовленные мне Всевышним, я должна была проходить каждое испытание небес с гордо поднятой головой и крепко сжатыми зубами, но всë, что я знала на тот момент, было чистое и первородное отчаяние. Бессилие. Слабость. Мне казалось, это была не моя роль. Это Гюзиде должна была быть нежным и ранимым созданием, а я — еë защитницей. Но как быть, когда денно и нощно грудь разъедает тревога, а чувство бесконечного одиночества гложет сердце? Конечно, я не была одинокой. Но не было рядом и тех, кто смог бы меня понять, тех, кому я могла бы излить душу и отпустить свои грехи. В тот момент моя жизнь казалась адом, и лишь присутствие в ней Гюзиде помогало мне существовать. — Ну всё, хватит лежать, — я посмотрела на неё. — Скоро вернутся тëтя и дядя, надо перебрать рис, дядя Ферхат на днях говорил, что хочет сютлач. — Ты решила его задобрить любимыми сладостями, чтобы он отстрочил мою свадьбу? — Гюзиде поднялась с кровати и начала поправлять складки на покрывале. — Нет, но план у меня всё равно есть. Я же красноречивая. Вот и попробую с ним поговорить. — Нельзя, — Гюльбешекер помотала головой. — Где это видано, чтобы девушка упрашивала главу семьи отменить своё решение? Дядя Ферхат будет злиться. — Ну и плевать мне на эти правила, — я сложила руки на груди. Гюзиде в ответ лишь закатила глаза. — Глупая. — Сама такая. А я смелая. Слушай, глупо надеяться, что что-то поменяется, если сидеть, сложа руки. Я мягко с ним поговорю, вот и всё. — Сама такая? Ах, ты! Груша испорченная, вот ты кто! — Гюзиде взяла подушку и бросила ей в меня. — Ты другие мои слова вообще слышала? — я засмеялась и, вооружившись подушкой, начала медленно красться к Гюзиде. — Испорченная груша, никто не хочет кушать! — А ты айва засохшая, ну погоди у меня! — я замахнулась подушкой. Гюльбешекер ловко запрыгнула на кровать и побежала в другой конец комнаты. — А ты тулумба чëрствая! — еë смех наполнил комнату и я, воспользовавшись моментом, бросила в неё подушку. — Ай, Айлин, причëска! — А ты мне такой даже больше нравишься, защищайся! Я взяла вторую подушку, и мы начали бороться. Гюльбешекер звонко засмеялась и закрыла глаза, размахивая своим оружием не глядя. Это стало моим преимуществом, которым я просто не могла не воспользоваться. Повалив еë на кровать, я зарычала, как монстр и начала щекотать шею Гюзиде. Растрëпанные рыжие локоны заставляли моё сердце биться, как бешеное, а розовый шëлковый платок слетел с еë головы. Я замерла на мгновение, нависая над Гюльбешекер, и услышала кашель Мехмета. — Девочки?... Подушка полетела в него в то же мгновение, а вторая, от Гюзиде, следом за ней. — Девочки! Мы обе засмеялись и встали с кровати, начав приводить себя и постель в порядок. — Ох, боже, как дети малые, всюду пух летает! Вы взрослые девушки, а ведëте себя как... Вы что вообще устроили? Нельзя подушками так, а то... — А то голова болеть будет? — спросили мы в один голос, не прекращая смеха. Мехмет был слишком похож на тëтю Зехру. — Айлин! Гюзиде! — Да ладно тебе, братец, — Гюзиде по-доброму улыбнулась и поцеловала его в щëку. Тот, казалось, тут же сменил гнев на милость. — Я хотел попросить погладить мою рубашку вообще-то. — Сейчас поглажу, — кивнула Гюльбешекер. — Айлин, приберëшь комнату? А потом переберëм рис. Я улыбнулась ей и кивнула, начав собирать в ладонь пух. Гюзиде упорхала за утюгом и углями, а Мехмет, ещё раз окинув комнату уставшим взглядом, ушёл к себе. Я невольно улыбнулась, вспоминая нашу с Гюльбешекер перепалку. Именно в такие моменты я забывала о своих тревогах и мыслях. Именно с ней я могла думать лишь о хорошем. Именно с ней я чувствовала себя живой.