Гюльбешекер

Моë сердце билось, как бешеное, а руки тряслись. Я сделала глубокий вдох, за ним — выдох. Аромат кофе, исходящий от чашки в моих руках, казалось, немного успокоил меня, и я нашла в себе силы постучаться в дверь кабинета дяди Ферхата. — Заходи, дочка. Наверное, это было высшей степенью наглости. Возможно, даже невоспитанности, но не поговорить о свадьбе Гюзиде и мальчишки Йешироглу я просто не могла. Я должна была бороться за свободу моего солнца, ведь она за себя постоять не могла. Гюзиде напоминала мне маленькую бабочку с хрупкими крыльями, и я поклялась, что никому не позволю их оборвать. Стоит ли сказать, что вся моя затея изначально была обречена на провал и не отличалась особенной мудростью? Сирота и бесприданница собиралась упрашивать главу семьи об отмене уже, казалось бы, принятого решения. Что за глупость мною движила, что за чувство? По правде говоря, в тот вечер я боялась, что меня выгонят из дома как последнюю нахалку. — Доброго вечера, дядя, — я склонила голову, войдя в кабинет и поставила чашку с кофе перед ним. Мои руки моментально взяли его — я поцеловала тыльную сторону ладони и приложила еë к своему лбу. Из открытого окна послышалось пение. Моя Гюльбешекер вышла поливать цветы, и слова песни, слетающие с её нежных губ придали мне сил. Я больше не тряслась, казалось, в тот момент я была любимой рабой Всевышнего. Я знала — она пела для меня, пела, чтобы я могла успокоиться, чтобы сидя в кабинете дяди Ферхата я могла собрать волю в кулак и, возможно, решить судьбу моей рыжеволосой Гюзиде. — Садись, дочка, — дядя Ферхат улыбнулся и кивнул мне. — Ты хотела о чём-то поговорить? О вашей будущей помолвке с Мехметом? Я опустила голову и изобразила смущение. А затем посмотрела на дядю и помотала головой. — Я... Я хотела поговорить о свадьбе Гюзиде, дядя, — речь моя была начата, а значит, отступать было уже поздно. Шëлковый голос Гюльбешекер обволакивал моë сердце. Я представила, что она рядом, прямо в этой комнате и держит меня за руку, шепча что-то ласковое и тëплое. — Я люблю Гюзиде как свою сестру, как частичку собственной души... Я считаю дни до помолвки с Мехметом, но поймите, Гюзиде дороже мне всего на свете, и я не могу думать о себе, пока ей плохо. Дядя Ферхат грустно улыбнулся и посмотрел в сторону открытого окна. Гюзиде закончила петь на пару мгновений и заговорила с цветами, справляясь об их здоровье. — Я понимаю твои чувства, Айлин. С того самого дня из моей головы не выходит образ моей розочки, которая убежала плакать в свою комнату... Разве может хороший отец обрекать любимую дочь на такие страдания? Разве могу я позволить ей плакать? Я всегда любила дядю Ферхата и уважала его. Он был человеком чести, и пусть не сражался из-за своих больных ног за Мустафу Кемаля, как мой отец, я всё равно уважала его. Признаться честно, мне было всё равно. Даже среди ветеранов войны были мерзкие моему сердцу люди. Дядя Ферхат всегда держал своё слово, он был глубоко предан своей вере и принципам, наверное, за это я его и уважала. Ничто, даже любовь, не могла сломить его воли, не могла заставить простить, когда душа его была ранена. Я не виню его за то, что в то лето мне пришлось покинуть дом, в котором я выросла, не виню за то, что я была избита, когда о моих чувствах к Гюзиде стало известно, но единственное, что я не могу простить его ныне покойному духу — свадьба Гюльбешекер. — Я понимаю вас, дядя. Я не просила вас ни о чëм, я была покорна и принимала смиренно любое ваше решение, но единственная моя просьба сейчас — отсрочить еë свадьбу. Дать Гюзиде хоть немного времени, чтобы прожить свою юность, не будучи обременённой грузом ответственности за собственную семью. — Я ценю твою смелость, Айлин. И ценю твою преданность Гюзиде, — дядя Ферхат взял меня за руку и кивнул. — Я поговорю с господином Йешироглу и его сыном. Но станут ли они соглашаться и ждать?.. — Да разве есть цена такому юноше, что не подождëт часа свадьбы, дядя? Разве будет счастлива с ним Гюзиде? Если он по-настоящему влюблëн в неë, то время не будет помехой. Дядя широко улыбнулся мне. — Ты мудра не по годам, Айлин. Дай бог, тебя ждëт светлое будущее. Я рад, что ты будущая невеста моего сына. Я рад, у него будет такая жена, как ты. — Ваши благословенные слова — величайшая радость для меня, дядя, — я улыбнулась и застенчиво опустила голову. — Благодарю вас, благодарю от всего сердца. — Ну, ступай. И Гюзиде обрадуй, время позднее, завтра с работой закончит. Я поднялась и вышла из кабинета, облегчëнно вздохнув. Внутри начала рождаться уверенность, а искра счастья медленно перерастала в бушующее пламя. Я выиграла время, я смогла отвоевать последнее наше с Гюзиде лето. Я знала, что еë всё равно выдадут замуж, но мысль о том, что я хоть немного смогла отсрочить заточение в клетку моей вольной пташки, грела душу. Через окно спальни я позвала Гюзиде зайти в дом, а когда дверь моей комнаты приоткрылась и впустила Гюльбешекер, я крепко обняла её. — У меня получилось! Слышишь, получилось! И кто теперь испорченная груша? — смех сам по себе вырвался из груди. — Озан Йешироглу? — Гюзиде улыбнулась и закусила губу, чтобы не засмеяться от собственного невежества. — Ой, так нельзя говорить, наверное, да? — Можно, Гюльбешекер, можно. Тебе всё можно, — я поцеловала еë в лоб. — Ну, какая будет награда за мою смелость, прекрасная принцесса? Я встала на колено и протянула к ней руки, точно рыцарь. В ту же минуту сердце моë пронзил нежный взгляд карих, как гречишный мëд, глаз. Гюзиде достала из кармана платья синий шëлковый платок, вложив его в мои руки. Вышитая на нëм буква «А» и морские волны из серебряных ниток были столь аккуратны, что я в ту же минуту ощутила солëный запах и услышала, как воды Босфора бьются о берег. — Этой награды будет вам достаточно, мой верный рыцарь? — О такой награде я могла лишь мечтать, Гюзиде-Султан, — я прижала платок к своей груди и поцеловала еë руку, глядя в медовые глаза. Гюльбешекер тут же залилась румянцем. — В таком случае, вы остались должны мне, рыцарь, — еë рука помогла мне встать. — Чего же желает моя госпожа? — я улыбнулась. — Поспи со мной. И расскажи сказку. Спустя полчаса мы уже лежали в кровати. Она положила голову мне на грудь, а я ласково перебирала пальцами огненные пряди. Из окна слышалась мелодия цикад и сверчков, а аромат свежести и лëгкой прохлады уже начинал нас убаюкивать. Я приобняла еë, закрыла глаза и начала рассказ. — Много лет назад, когда нашими землями правил византийский император, на свете жил соловей. Величайшей его любовью была музыка, и пел он песни свои с раннего утра до самой ночи. Голос его был подобен текучей патоке, нежен, как утренняя роса, сладок, как вкус варенья на языке. Люди любили соловья и дивились его дару, они любили слушать его песни, которые прогоняли из сердца печали и грусть. Желая сделать счастливыми как можно больше людей, соловей полетел по свету, и судьба привела его в цветочный сад. Тысячи цветов росло в том саду, но более всего соловья привлëк розовый куст. Среди алых роз росла одна белая, невинная, как слеза, белая, как день, чистая, как благословение Всевышнего. Соловей влюбился в розу до беспамятства и с тех самых пор пел лишь для неё. Сладостное его пение заворожило розу, и та полюбила соловья до самых кончиков своих лепестков. Люди дивились этой любви и говорили, что подобное запрещено: соловьи должны быть с соловьями, розы — с розами, но Соловей и Роза никого не слушали, они любили друг друга больше всего на свете. Такие разные, но похожие. Такие несовместимые, но прекрасные. Непонятые всеми, но горящие своими сердцами от любви к друг другу.